Золотой час, солнце садится за минареты Айя-Софии. Город украшен тысячами фонарей и зеленых знамен с тугрой султана Ахмеда.
Звуки: Грохот мехтер (военного оркестра) — гигантские литавры кёс, пронзительные зурны и звон маленьких колокольчиков на конской сбруе.
Первое, что видят горожане: Дым. Не от пожаров, а от пыли на Семибашенной дороге. Потом — строй капыкулу (дворцовой гвардии) в кольчугах, поверх которых — расшитые золотом кафтаны.
Султан Ахмед в боевом доспехе, поцарапанном русскими саблями. На голове — огромный тюрбан с двумя страусовыми перьями (знак гази — воина за веру). Он едет на белом арабском коне, которого ведет под уздцы пленный офицер в синем мундире петровской армии.
За падишахом ведут верблюдов, нагруженных русскими знаменами (полковые стяги с двуглавыми орлами лежат в пыли). Сразу за ними — цепь скованных московитов с обритыми наполовину головами. А в конце процессии едут пленные кузнецы и литейщики, захваченные под Азовом — намек, что царь Пётр потерял свой «заводской» гений.
Янычары шептались: «Смотрите, сам падишах пролил кровь! Раньше мы воевали за его славу, теперь он — наш главный ага».
· Глаза Ахмеда уставшие. На скуле — свежий шрам. Он не улыбается толпе. Он смотрит на ворота Топкапы и думает: «Петр еще вернется, он как вода — найдет щель. Нужно строить флот из русского леса, который мы захватили».
· Великий визирь (который оставался в городе) бросился к падишаху склонив голову , протягивая расшитый жемчугом поднос с шербетом. Султан Ахмед не взял поднос, а берет только чашу, и выливает первый глоток на землю — «За души павших воинов».
Ключи от Азова проносят на бархатной подушке, а затем вбивают в ворота Топкапы гвоздями.
Пленный шведский король Карл XII (который реально жил в Бендерах) выходит встречать султана и дарит ему свою шпагу со словами: «Теперь ты — первый меч Европы».
·Султанская награда: падишах войдя во Второй двор, приказывает снять цепи с ворот Фетхи (Ворот завоевания), что делается только в случае взятия крепости неверных. Послы Франции и Англии, наблюдающие с галерей, бледнеют.
В момент пика ликования, когда муфтий читает хутбу (проповедь) о «величайшем газевате», султан вспомнил лицо Петра. И понимает: «Я победил армию, но проиграл будущее. Эти московиты учились на каждом поражении. Мы же празднуем, как вчерашний день».
Последние лучи солнца зажигали золотой полумесяц на шпиле Дивана. Ахмед спрыгнул с коня, и пыль семи походов облаком окутала его сапоги. Толпа замерла. Тогда султан вынул саблю — всё ещё в пятнах засохшей крови — и, не оборачиваясь, бросил её под ноги главному евнуху.
— Убери. Этим я больше не займусь. Сегодня мы режем венки, завтра — враги научатся их ковать.
И он шагнул во мрак Ворот Блаженства, оставив Стамбулу свой самый гордый и самый страшный триумф.
Султан Ахмед вошел уставший в свои покои, как тут Ибрагим ага войдя следом за ним, поклонившись, сообщил:
— Повелитель, да продлит Аллах твои дни! Ваша фавориткаБану хатун разрешилась от бремени сыном. Звезды говорят — мальчик родился в час, когда муэдзин пел утренний азан. Он крепок и голосист. Поздравляю Вас повелитель с рождением шехзаде.
Ахмед замер. Его лицо, еще недавно суровое, меняется. Он заулыбался и счастливый вышел поспешным шагом из покоев.
Двери покоев Бану хатун падишах сам отворил. Служанки в испуге прижались к стене, склонив головы. Только Бану Хатун, бледная, с влажными волосами, разметавшимися по подушкам, не опускает взгляд. Она улыбается, прижимая к груди свёрток из белой кашмирской шали.
Ахмед подошел к ней. Обычно он холодный правитель, но сейчас в его глазах — изумление. Он долго смотрел на крошечное сморщенное лицо с чёрными, как маслины, глазами.
— Бану, — голос султана хрипловат от дорожной пыли. — Я видел смерть под стенами Азова. Я видел бегущих московитов. Но это... это чудо больше, чем взятая крепость.
Он медленно, неуклюже протянул палец, и сын хватает его. Ахмед смеётся — тихо, почти по-мальчишески, чего никто из придворных никогда не слышал.
Султан Ахмед сделал знак, и служанка подала шкатулку из чёрного дерева, инкрустированную перламутром. Ахмед открыл её — там не золото и не драгоценности.
— Это семена платана из Эдирне, который посадил дед моего деда. И это — щепотка земли из-под копыт моего коня на поле победы. Земля, политая кровью врага и потом воина. Прими это, Бану. Ты дала мне наследника, который будет править не страхом, а честью.
Бану Хатун бережно принимает дары. Она знает цену таким вещам — это не роскошь, это душа государства.
Бану Хатун (проводив рукой по волосам младенца) произнесла:
— Повелитель, твоя победа сделала тебя тенью Аллаха на земле. Но у тени нет имени, пока наследник не продолжит путь. Я молилась этой ночью, и мне приснился старец в золотом тюрбане, который строил мосты через реки и писал законы на стенах. Приснилось как ты одержал победу и назвал нашего сына именем твоего великого предка… Суле…
Ахмед (хмурится, понимая намёк):
— Ты говоришь о Сулеймане? О Законодателе?
Бану Хатун (твердо, но тихо):
— О Великолепном. Тот, кто расширил империю, как ты. Тот, кто любил одну женщину, как ты... (пауза, она касается его руки). Назови его Сулейманом. Пусть враги, услышав это имя через двадцать лет, вспомнят, что Османы не стареют, а становятся легендой.
Ахмед замолчал. В покоях слышно только дыхание младенца.
В покои вошла валиде Эметуллах султан:
-Сын мой, первым делом ты решил навестить своего новорожденного Шехзаде.
-Да, валиде.
-Ну что ж, похвально.
Наконец, султан Ахмед встаёт, берёт сына на руки и подносит к окну, к лучам восходящего солнца.
— Отныне его зовут Сулейман. И если Аллах даст мне ещё десять лет жизни, я научу его тому, чего не знал сам Сулейман: побеждать не числом, а духом. Бану... спасибо тебе за сына. И за имя.
Три раза прошептал Ахмед имя сына:
-Твое имя, Сулейман! Твое имя, Сулейман! Твое имя, Сулейман! Дай Аллах тебе долгих лет жизни на благо этого государства!
-Аминь…
Он поцеловал в лоб Бану — немыслимая фамильярность для султана, высший знак уважения. Затем передал младенца кормилице и, не оглядываясь, ушел. Но на пороге замирает на секунду и бросает через плечо:
— Сегодня во всём Стамбуле раздадут сладости. И пусть ни один ребёнок не плачет от голода. Это мой приказ.
Она делает один шаг вперёд — в полосу света от свечей. Теперь все видят её лицо: сухое, с глубокими морщинами вокруг губ, но глаза острые, чёрные, как маслины перед дождём.
Эметуллах (тихо, но так, что слышат все):
Она смотрит в окно — там за стенами Топкапы шумит Стамбул, тысячи голосов. Она говорит не сыну, а скорее себе:
Она замолкает. Потом медленно подходит к колыбели, смотрит на новорождённого Сулеймана и впервые улыбается — одними глазами, сухо, но искренне.
Эметуллах султан молча вышла из покоев Бану султан.
Бану выдохнула — она не замечала, что задержала дыхание всё время, пока свекровь стояла в комнате. Младенец Сулейман заплакал, будто чувствуя напряжение.
Ночь. Ахмед сидит у окна в кафтане из чёрного бархата — не парадном, а домашнем, с вышитыми золотом виноградными лозами. Перед ним остывший шербет и недоеденные цукаты из айвы. Свечи догорают — он отправил слуг, оставив только одну лампу на цепочке, которая раскачивается от сквозняка.
Ибрагим ага постучался и с позволения падишаха вошел поклонившись:
— Да продлит Аллах дыхание моего господина до тех пор, пока луна будет отражаться в водах Босфора.
Ахмед не обернулся. Он смотрел на луну за решёткой окна.
— Ибрагим, я держал его на руках. Он весит меньше моего кинжала, но я боялся его выронить. Странно. Под Азовом я не боялся пуль, а тут — испугался собственных пальцев. Я назвал его Сулейманом. Он будет великим как и его предок.
Ибрагим-ага подошел ближе, осторожно поправляет фитиль в лампе — свет становится ярче, и он видит лицо султана: усталое, но счастливое. Это опасно. Слишком счастливый султан теряет бдительность.
Ибрагим-ага (тихо, почти ласково):
— Мой падишах, я служу тебе много лет. Я видел, как ты плакал, когда умер твой отец и брат султан Мустафа. Я видел, как ты смеялся, когда утонул венецианский адмирал. Но сейчас... сейчас я вижу не султана. Я вижу просто мужчину, который держал сына.
Он замолкает, давая словам осесть.
Ахмед усмехнулся:
— И это твоё поздравление?
— Нет, мой повелитель. Моё поздравление — в том, что я молю Аллаха, чтобы этот шехзаде прожил дольше, чем его тень на стене. Но моё предупреждение... (он поднимает глаза) моё предупреждение — о Бану султан.
Ахмед резко поворачивается. Его лицо каменеет.
— Ты пришёл говорить о моей фаворитке предательнице?
-Ваша фаворитка уже раскаивается наверно. Она раскаивается в том, что позволила себе полюбить Вас так сильно. Видно же, что любовь ее к Вам затмила глаза. Простите ее, повелитель.
Султан Ахмед нахмурил брови и слушал своего верного друга
— Не высылайте её в Старый дворец. Не разлучайте ее с сыном. Потому что если она уйдёт... (он касается своей груди) ...ты, мой султан, оставишь своё сердце в её сундуке. А правитель без сердца — либо тиран, либо тряпка. Ты не хочешь быть ни тем, ни другим.
— Ибрагим, ты всегда говорил правду. За это я тебя и держу. Но сейчас... (он поворачивается, и в глазах — боль, которую он никогда не покажет женщине) ...сейчас ты пришёл и разбил мою радость на тысячи осколков.
Ибрагим-ага (тихо):
— Я пришёл не разбить, мой султан. Я пришёл склеить. Не ссылай Бану султан.
Ахмед молчит. Потом берёт со стола чашу с шербетом, делает глоток — шербет давно тёплый и приторный.
— Убирайся, Ибрагим. Ты сказал достаточно. Я победил русского царя, — шепчет он в пустоту. — А теперь ты говоришь, что не могу победить собственный гарем? Уйди
Ибрагим поклонился и вышел.
На следующий день Михришах хатун решила навестить Бану султан. Она вошла без стука. За ней служанка несла бархатную подушку. Михришах остановилась у изножья постели.
— Бану Султан, — её голос тек как мёд, смешанный с ядом. — Я слышала повелитель даровал имя твоему Шехзаде. Говорят, он силён, как лев. Поздравляю тебя.
С этими словами она взяла с подушки амулет — маленький кожаный треугольник, расшитый серебряной нитью и бирюзой.
— От злых глаз и порчи. Носи его на шее ребёнка. Я дарю его твоему сыну. Пусть он будет здоров.
Бану Султан улыбнулась и кивнула рядом стоящей служанке. Та приняла дар, а молодая мать склонила голову в знак благодарности:
— Да хранит тебя Аллах, Михришах. Твоя доброта греет меня, как пламя этого очага.
Она указала взглядом на камин, где весело трещали поленья. Михришах ещё мгновение вглядывалась в лицо соперницы, но та выглядела искренней. Тогда Михришах хатун удалилась, шелестя парчой.
Как только дверь за ней закрылась, улыбка Бану Султан угасла. Она не взглянула на амулет. Не развязала узелок. Она просто взяла его двумя пальцами, как дохлую муху, и, бросила прямо в огонь.
Кожа взвизгнула, съёжилась, а серебряная нить на миг ослепительно вспыхнула — так вздыхает змея, в которую попала стрела.
— Забери её «доброту» дьяволы, — прошептала Бану Султан, глядя, как пепел улетает в трубу. — И ту, кто его прислал.
Служанка склонила в испуге голову. А Бану прижала сына к сердцу и закрыла глаза. Пламя в камине ещё долго лизало чёрные угли — последнее, что осталось от подарка Михришах хатун.
В своих покоях Султан Ахмед полулежал на шёлковых подушках, перебирая чётки из нефрита. Он думал о ней — о Бану Султан. О её смехе, о том, как она заплетала волосы на ночь, о родинке на левом плече, которую он знал наизусть.
Дверь бесшумно отворилась. Валиде Эметуллах Султан вошла, опираясь на посох из чёрного дерева — её оружие в любой битве. Служанки замерли у входа, опустив глаза.
— Сын мой, — начала она без приветствий, садясь на диван рядом с ним. Я пришла не как мать, а как тень государства. Пришло время.
Султан отложил чётки и прищурился. Он знал, о чём пойдёт речь. Знал ещё за день, за два.
— Вы говорите о Бану. — Голос сына был ровен, как клинок, не вышедший из ножен.
— Я говорю о яблоке, которое начинает гнить, — поправила Эметуллах султан и её пальцы сжали посох. — Она предательница, предала Династию . Гарем шумит, сын мой. Старый дворец ждёт её уже месяц.
— Старый дворец — это ссылка, валиде, Вы хотите, чтобы я отправил женщину, которая делила со мной постель и которая родила мне шехзаде туда, где умирают в забытьи?
Валиде султан не дрогнула. Она видела, как пальцы сына побелели на подлокотнике. И поняла всё. Но не отступила.
— Я хочу, чтобы ты вспомнил, кто ты. Султан не любит — султан выбирает. Её время прошло. Отправь её с почётом. С подарками. С шёлком и рабынями. Но отправь, пока она не стала твоей слабостью. А слабость — это кинжал в спину. Ведь она предала Династию. Предателям не место в этом дворце, лев мой.
Султан Ахмед поднялся. Он прошёл к окну, встал спиной к ней — так, чтобы она не видела его лица. Потому что на лице его боролись два человека: тот, кто целовал Бану по утрам, и тот, кто правил миром.
— Я решу, — тихо сказал он. — Я решу сам, когда отправить. Вы сделали своё дело, валиде. Вы сказали. А теперь — оставьте меня.
Он не повысил голос. Но в этом шепоте было больше железа, чем в любом крике.
Валиде Эметуллах Султан поднялась. Она вышла, оставив дверь приоткрытой — как напоминание о том, что в гареме нет секретов.
А Султан Ахмед остался стоять у окна, глядя вдаль. И думал о ней — о Бану. И знал, что мать права. Но не был готов. Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда.
Только чётки из нефрита хрустнули в его кулаке.