Мать накрыла праздничный стол на двенадцать человек — с салфетками по именам, с пирогами и медовиком на четырнадцать коржей. Дети обещали приехать к двум.
— Мам, пробки. Перенесём на следующие выходные.
— Оксан, я с пяти утра готовлю.
— Ну заморозь. Не делай из этого трагедию.
— А Марк?
— Позвони ему сама, я за рулём.
Рита положила трубку и посмотрела на двенадцать пустых стульев. Потом достала из холодильника торт и вынесла во двор.
Рита поставила тесто на пироги в пять утра, когда за окном ещё горели фонари. Дрожжевое, на молоке — как всегда. Руки сами отмеряли муку, подсыпали соль, вминали масло в тёплый ком. Она накрыла миску полотенцем и отнесла к батарее.
До юбилея оставалось девять часов.
Кухня пахла ванилином и топлёным маслом. Рита вытерла стол и расстелила белую скатерть — ту самую, с кружевной каймой, которую доставала на Новый год и Пасху. Разгладила складку на углу. Складка не разглаживалась, потому что скатерть пролежала в шкафу с марта и запомнила форму полки.
— Ничего, под тарелками не видно, — сказала она вслух и подоткнула край.
Салфетки стояли на столе с вечера. Двенадцать штук, каждая свёрнута треугольником. На каждой — имя фломастером: «Оксана», «Дима», «Марк», «Света», «Машенька», «Павлик», «Костик», «Тамарочка». Рита перечитала имена и передвинула салфетку «Машенька» ближе к своему месту. Маша любила сидеть рядом с бабушкой. Любила — когда ей было десять. Сейчас ей семнадцать, и Рита не знала, где внучка любит сидеть теперь.
Но салфетку не переставила.
К девяти часам тесто поднялось вдвое. Рита обмяла его на присыпанной мукой доске и разделила на куски: для пирога с капустой и для курника. Руки работали без подсказки — лепили край, защипывали шов, смазывали желтком. Она провела четверть века у плиты в школьной столовой и ещё столько же — у этой, домашней. Разница была в том, что в столовой ей платили.
Холодец застыл ещё вчера. Рита наклонила форму — дрогнул, но не поплыл. Хороший. Она перевернула его на блюдо, и он лёг ровно, янтарный, с кружками моркови внутри. Двенадцать порций.
В половине десятого зазвонил телефон.
— Мамуль, с днём рождения!
Оксана говорила из машины — Рита слышала поворотник.
— Спасибо, дочка. Вы во сколько будете?
— К двум, как договаривались. Дима обещал пораньше с работы.
Рита кивнула, хотя Оксана не могла этого видеть. Положила трубку на стол, рядом с салфеткой «Оксана». Поворотник щёлкал — значит, дочка за рулём. Значит, едет. Всё хорошо.
Курица запекалась с одиннадцати. Рита открывала духовку каждые пятнадцать минут — не пересохла ли, не подгорела. Кожица покрывалась коркой, и Рита подливала бульон из ковшика. Потом резала салат — помидоры пополам, огурцы наискось, лук тонкими кольцами. Заправлять не стала: масло — перед подачей, когда все сядут.
К часу стол был готов.
***
Рита переоделась в комнате. Сняла фартук, халат, надела платье — тёмно-синее, с пуговицами до горла. Платье было куплено в прошлом году на юбилей подруги и с тех пор висело в шкафу. Рита застегнула все пуговицы и посмотрела в зеркало. Потом расстегнула верхнюю. Потом застегнула снова.
Серёжки лежали в шкатулке на комоде — золотые капельки, подарок мужа на тридцатилетие свадьбы. Муж умер через два года после этого подарка. Рита надела серёжки и тронула мочку — левая серёжка сидела туго, правая — свободнее. Она подвигала застёжку и вернулась на кухню.
Стол выглядел как на фотографии из журнала, который Рита никогда не покупала. Холодец на центральном блюде. Курица на большой тарелке с петрушкой по краям. Пироги — два, на деревянных досках. Салат в хрустальной вазе. Графин с компотом. Торт пока стоял в холодильнике — Рита вчера сама пекла, медовик, четырнадцать коржей. Крем пропитался за ночь.
Часы на стене показывали без десяти два.
Рита села на табуретку у окна и стала ждать.
В пять минут третьего она встала и подошла к двери. Приложила ухо. На лестнице кто-то поднимался — шаги гулкие, тяжёлые. Рита отступила и одёрнула платье. Шаги прошли мимо, на четвёртый этаж. Хлопнула чужая дверь.
Рита вернулась на кухню и переставила графин с компотом на другой конец стола, потому что заметила: он загораживал салфетку «Марк». Потом передвинула обратно, потому что компот всегда стоял в центре.
Без двадцати три она набрала Оксану.
— Мам, я знаю, — дочь говорила так, будто одновременно держала телефон и выруливала из парковки. — Мы задержались. Дима никак с работы.
— Вы едете?
— Мам, ну я же сказала. Пробки. Суббота, все на дачи.
Рита посмотрела на часы. Помолчала.
— Пироги остынут, Оксан.
— Разогреешь. Мам, я за рулём, не могу разговаривать, целую.
Гудки.
Рита положила телефон экраном вниз. Потом перевернула экраном вверх — на случай, если Оксана перезвонит и скажет, что уже выехали.
В соседней комнате тикали часы. Рита не любила эти часы — они шли чуть быстрее настоящего времени, и каждую неделю она подводила стрелку на три минуты назад. Но сейчас она слушала их, потому что на кухне было так тихо, что это тиканье казалось единственным доказательством, что время не остановилось.
Без четверти четыре позвонил Марк.
— С юбилеем, мам. Здоровья тебе.
— Спасибо, сынок. Ты далеко?
Марк помолчал. Эта пауза — Рита уже знала — означала, что дальше будет объяснение.
— Мам, у Светки температура. Тридцать восемь и пять. Мы не можем детей оставить.
— А Павлика бабушке? Свете? — Рита не спрашивала, а предлагала. Как предлагала добавки за столом. — Я бы сама забрала, мне на автобусе сорок минут.
— Мам, Света сама болеет. Какая бабушка. И Павлик третий день кашляет.
Рита посмотрела на салфетки «Марк» и «Света». Они стояли рядом, между тарелками для салата.
— А ты один? Хоть на час. Я пирог завернула бы.
— Мам, ну как я их брошу. Пойми.
Рита поняла. Она всегда понимала.
— Выздоравливайте, — сказала она и нажала отбой.
Полотенце висело на ручке духовки. Рита сняла его, перекинула через плечо, сняла с плеча, повесила обратно. Открыла духовку — там было пусто, курица давно стояла на столе. Закрыла.
Двое из двоих.
Оставалась Маша. Рита набрала номер внучки. Один гудок. Второй. Третий. После пятого включился автоответчик — Машин голос, весёлый, быстрый: «Привет! Меня нет, оставьте сообщение!»
Рита хотела оставить сообщение. Открыла рот. Закрыла. Нажала отбой.
Салфетка «Машенька» стояла ближе всех к её месту. Рита протянула руку и разгладила фломастерную надпись пальцем. Буквы чуть расплылись — она писала вчера вечером, и фломастер подсыхал. Когда Маше было шесть, Рита учила её лепить пельмени на этой кухне. Маша мяла тесто, и начинка вылезала через край, и обе смеялись. Маша вытирала руки о Ритин фартук. Фартук был в муке и мясном фарше. Рита постирала его в тот же вечер.
Маше семнадцать. Рита не помнила, когда внучка была здесь в последний раз.
В дверь позвонили.
Рита дёрнулась с табуретки так, что задела стол. Графин с компотом качнулся, но устоял. Она прошла по коридору, поправляя платье на ходу, и открыла дверь.
На пороге стояла Тамара Павловна с третьего подъезда в бигудях и стоптанных тапочках.
— Ритка, с юбилеем! — Тамара обняла её. Пахло дешёвым лаком и варёной картошкой. — Я тебе пирожков принесла, с картошкой, вчера напекла.
— Тамар, у меня самой пирогов — на полк.
— Знаю, — Тамара заглянула через плечо Риты в кухню. — Ох ты. Красота какая. Стол-то — как в ресторане. Это ж на сколько человек?
— На двенадцать.
— И когда гости?
Рита посмотрела на часы в прихожей. Половина пятого.
— Скоро. Задерживаются.
Тамара перехватила взгляд. Поджала губы, но промолчала. Тридцать лет в одном доме — она знала, когда Рита врёт. По голосу. Голос был ровный, и это выдавало.
— Ну, сядь хоть, чаю попьём, пока ждёшь, — Тамара шагнула в прихожую, но Рита качнула головой.
— Сейчас приедут, Тамар. Спасибо за пирожки.
Тамара посмотрела на неё. Потом на стол. Потом снова на Риту. Положила пакет с пирожками на тумбочку в прихожей и сказала тише:
— Рит, если чего — я до десяти не ложусь. Стукни в стенку.
Рита закрыла дверь. Постояла в коридоре, прислонившись спиной к вешалке. На вешалке висело одно пальто — её, осеннее. Больше вешать некому.
Она вернулась на кухню, села на своё место и положила руки на стол, по обе стороны от тарелки. Тарелка была пустой. Все тарелки были пустыми. Она ведь не раскладывала еду — ждала гостей. Теперь еда стояла в центре стола — холодец затянулся плёнкой, пироги давно остыли, курица потемнела.
За стеной у Тамары работал телевизор. Рита слышала смех — какое-то шоу. Или гости у Тамары, но вряд ли. Тамара жила одна, как и Рита. Только Тамара этого не стеснялась.
Без четверти шесть Рита набрала Оксану снова.
— Мам, я не могу сейчас, — голос дочери звучал раздражённо. — Мы у Диминых родителей. Заехали поздравить свекровь, у неё давление.
Рита перехватила трубку другой рукой.
— У свекрови — давление. А у меня — юбилей.
— Мам, ну не начинай. Мы приедем, я же сказала. На следующие выходные. Посидим нормально, без спешки.
— Пироги на следующие выходные не доживут, Оксан.
— Господи, мам, ну заморозь. Я что, виновата, что у Нины Степановны давление подскочило? Нам по дороге было.
По дороге. К свекрови — по дороге. К матери — не по дороге.
— Оксана, я с пяти утра готовлю.
— Мам, ты всегда с пяти утра готовишь. Мы приедем. Не делай из этого трагедию.
Длинные гудки.
Рита стояла посреди кухни с телефоном в руке и смотрела на часы. Стрелки ползли. На плёнке, которой она накрыла салат, скопился конденсат — мелкие капли, мутные, как бисер.
Она вспомнила прошлый Новый год. Стол был накрыт на четырнадцать человек — приезжали даже Маркова свекровь с мужем. Оксана тогда вошла на кухню, увидела стол и сказала: «Мам, ну ты волшебница. Как ты это всё успеваешь?» Марк таскал добавку холодца и шутил, что на кладбище понесёт не цветы, а мамин холодец. Маша фотографировала торт для какой-то соцсети. Дима открывал шампанское.
Стол был такой же. Еда была такой же. Скатерть та же.
Стулья — пустые.
Рита вышла на балкон. Май, тёплый вечер. Тополь у подъезда отбрасывал длинную тень через двор. На лавочке у детской площадки сидела женщина лет шестидесяти с седой косой, а рядом — молодая пара и двое детей. Мальчик тянулся за мороженым. Девочка сидела у бабушки на коленях.
Бабушка что-то говорила девочке и показывала рукой на качели. Молодая женщина засмеялась. Мужчина достал из пакета ещё одно мороженое и протянул бабушке. Та отмахнулась — мол, не надо. Но взяла.
Рита стояла на балконе и держалась за перила. Внизу — чужая семья. С бабушкой. Которая никого не кормила праздничным обедом, не подписывала салфетки, не пекла четырнадцать коржей. Просто сидела. И её хватало.
Она зашла в комнату и задвинула балконную дверь.
В семь она позвонила Маше ещё раз. Гудки. Автоответчик. «Привет! Меня нет, оставьте сообщение!»
На этот раз Рита заговорила.
— Машенька, это бабушка. Я... у меня сегодня день рождения. Юбилей. Шестьдесят пять. Я пирог испекла. Медовик, как ты любила. Ну, может, перезвонишь, — голос сел. — Ладно, целую.
Она нажала отбой и посмотрела на экран. Маша была в сети восемь минут назад. Значит, видела вызов. Значит, не то что не смогла — не захотела.
Рита убрала телефон в карман платья. Карман был маленький, декоративный, телефон не влез. Она положила его на подоконник.
На часах — без четверти восемь.
Она прошла по коридору к двери и приложила ухо. На лестнице было тихо. Где-то внизу — далёкий лай собаки. Дверь подъезда хлопнула, но шаги пошли вниз, в подвал.
Рита вернулась на кухню. Села за стол — на своё место, во главе. Перед ней стояла пустая тарелка, чистые приборы и салфетка без имени. Свою она не подписывала.
Двенадцать тарелок. Двенадцать салфеток. Ни одного человека.
С пяти утра. Тесто. Пироги. Холодец. Курица. Салат. Компот. Четырнадцать коржей. Серёжки мужа. Платье с пуговицами.
Рита взяла ложку. Повертела. Поднесла к салату — и положила обратно на стол. Салат был заправлен маслом два часа назад и уже потемнел по краям.
Она встала.
В шкафу под раковиной стояла стопка контейнеров — пластиковых, с синими крышками. Рита доставала их после каждого праздника, раскладывала остатки и раздавала гостям: Оксане — холодец, Марку — пироги, Маше — торт. Гости уносили контейнеры и забывали вернуть. Рита покупала новые.
Она достала контейнеры и начала перекладывать. Холодец — в большой, плоский. Курицу разобрала на куски — тёмное мясо отдельно, белое отдельно. Пироги завернула в фольгу. Салат выбросила — он уже не годился.
Руки работали, как на кухне в столовой. Отработанные движения: взять, положить, закрыть крышку, составить в холодильник. Рита делала это, не думая. Думать она перестала в восемь, когда поняла, что никто не придёт.
Потом остановилась.
В холодильнике стоял торт. Медовик. Четырнадцать коржей, каждый пропитан сметанным кремом, бока обсыпаны крошкой. На верхнем корже — «С юбилеем!» кремом из кондитерского мешка. Буквы чуть поплыли за ночь, но читались.
Рита достала торт и поставила на стол. Свечи лежали в ящике — она купила цифры «6» и «5», золотые, на палочках. Не вставила. Торт стоял без свечей, без тарелок вокруг, на пустом столе, с которого она уже убрала скатерть.
Она взяла торт двумя руками — он был тяжёлый, больше килограмма — и понесла к двери. В прихожей обулась в туфли. Туфли были неудобные, она их надела утром и пожалела, но переобуваться не стала — не для кого.
Лестница. Третий этаж, второй, первый. Дверь подъезда тяжёлая, Рита толкнула её плечом, потому что руки были заняты.
Во дворе было тепло. Лавочка у подъезда пустовала — чужая семья ушла. Рита поставила торт на лавочку, рядом с забытым кем-то пакетом из-под семечек. Торт «С юбилеем!» — буквы кремом вверх.
Она села рядом. Посидела минуту. По двору шёл мальчик лет семи в майке наизнанку и шортах — ободранные коленки, сандалии на босу ногу. Он увидел торт и остановился.
— Это торт?
Рита кивнула.
— А чей?
— Ничей.
Мальчик посмотрел на неё. Потом на торт. Потом снова на неё.
— А можно?
— Можно.
Мальчик подбежал к лавочке. Рита сняла с торта целлофан, который натянула сверху. Мальчик запустил палец в крем и облизал.
— Вкусный! — он побежал к подъезду напротив. — Лёха! Тут торт! Бесплатный!
Из-за угла выбежали ещё двое. Рита смотрела, как они отламывали куски руками, как крем пачкал подбородки и пальцы. Один мальчик вытер руки о шорты. Другой — о лавочку.
Первый, Кирюша — он назвал своё имя, когда Рита спросила — посмотрел на неё и сказал:
— А у вас день рождения, да? Тут написано.
— Да.
— А сколько?
— Много.
Кирюша улыбнулся ей с кремом на губе. Рита улыбнулась ему.
Она сидела на лавочке, пока мальчишки доедали торт. Потом встала, отряхнула платье и пошла к подъезду.
***
В девять вечера Оксана позвонила Марку. Она сидела на кухне у Нины Степановны и мешала сахар в чае, который не собиралась пить.
— Марк, ты маме звонил?
— Звонил. Поздравил. Мы не поехали — Светка болеет.
— Я тоже не поехала. У Дмитрия мать с давлением, мы к ней заскочили, а потом уже поздно было.
Марк замолчал. Оксана слышала, как он переключает канал — телевизор бубнил через паузы.
— Она расстроилась? — спросил он.
— Она всегда расстраивается. А потом перестаёт. Помнишь, на её шестьдесят? Мы тоже опоздали, она покапризничала — и ладно. Через неделю позвала на блины.
Марк переключил канал ещё раз.
— На следующие выходные поедем, — сказал он. — Я ей контейнеры заодно верну. Штук пять скопилось.
— У нас семь.
Оксана отставила чашку. Дмитрий вошёл на кухню, открыл холодильник и достал кефир. Нина Степановна лежала в соседней комнате — давление её отпустило ещё к пяти, но Оксана об этом не знала. Точнее — не спрашивала.
— Ладно, — сказала Оксана. — Созвонимся на неделе. Скажем, что приедем в субботу.
— Угу. Пирогов попросим. Мне с капустой.
Оксана положила трубку. Дмитрий пил кефир прямо из бутылки, стоя у раковины. Телевизор у Нины Степановны в комнате показывал концерт — Рита слышала бы этот концерт, если бы кто-нибудь сидел рядом с ней.
— Дим, мне надо маме позвонить. Завтра.
— Угу, — Дмитрий закрутил крышку. — Скажи ей про субботу. Только пусть курицу целиком запекает, а не кусками. В прошлый раз была кусками.
Оксана кивнула. Убрала телефон. На экране было непрочитанное сообщение от Маши: «Мам, бабушка звонила, я не успела взять».
Оксана открыла сообщение. Набрала ответ: «Перезвони ей». Подумала. Стёрла. Написала: «Потом перезвонишь, уже поздно». Отправила.
Дмитрий поставил бутылку кефира на полку холодильника. Рядом, на верхней полке, стояли четыре контейнера с синими крышками. В одном был Ритин холодец — с прошлого Нового года.
Маша прочитала сообщение матери и поставила телефон на зарядку. На экране высветилось голосовое от бабушки. Маша нажала «прослушать позже» и открыла ленту новостей.
В Ритиной квартире горел свет на кухне. Стол был пустой — скатерть сложена, посуда вымыта. На сушилке стояли двенадцать тарелок, составленных одна на другую. Салфетки с именами лежали стопкой на подоконнике. Рита не выбросила их — убрала в ящик, к свечам «6» и «5», которые так и не зажгла.
На холодильнике, под магнитом из Анапы, висела фотография: прошлый Новый год. Полный стол. Оксана смеётся. Марк тянется за добавкой. Маша фотографирует торт. Дима разливает шампанское. Света режет хлеб. Нина Степановна сидит с краю.
Рита на фотографии стоит у плиты. В фартуке. Спиной к столу.
На всех фотографиях за все годы Рита стоит у плиты. Спиной к столу. Потому что кто-то должен подавать.