О японской Квантунской армии в 1939 году ходили легенды. Миллион штыков на границе с СССР, выучка прусских гренадёров, дисциплина жесткая.
Весь мир косился на эту силищу с опаской, пожалуй, первая армия Азии, а то и не только Азии, и только один человек в Москве догадывался, что под лакированной самурайской скорлупой скрывается штабная бухгалтерия, кавалерия на голодных лошадях и танки, в которых командир одновременно целится, заряжает снаряд и кричит в трубу водителю.
А началось всё, как водится, с пустяка.
Монгольско-маньчжурская граница у реки Халхин-Гол до 1939 года толком и не демаркировалась, кому она была нужна, эта выжженная пустошь, где кроме тушканчиков и сусликов никто не водился.
Японцы, однако, рассудили иначе. Через этот район должна была пройти их новая стратегическая железная дорога Халунь, Аршан, Ганьчжур, и штабные офицеры Квантунской армии решили, что граница обязана проходить прямо по руслу реки, а не так, как значилось на всех картах, в двадцати пяти верстах восточнее.
Монголы возразили. В ответ в мае японская кавалерия с маньчжурскими союзниками хлынула через реку. Поначалу в Токио на это смотрели сквозь пальцы, провинциальная инициатива, пусть мальчики порезвятся.
Штаб императорской армии от планирования операции сознательно устранился, своих забот хватало в Китае. Квантунцы же потирали руки, сейчас, мол, измерим температуру у русских, у которых Тухачевский недавно сошёл со сцены, и заодно узнаем, чего стоит Красная армия после всех чисток.
Много позже, уже на закате сталинской эпохи, Жуков подведёт под этим эпизодом черту одной короткой фразой, что, мол, была это никакая не провокация, а самая настоящая разведка боем. Японцы желали выяснить, можем ли мы с ними воевать всерьёз. Ну что ж, выяснили.
В монгольские степи в июне прибыл комкор Жуков, в ту пору человек мало кому известный, и многие в Москве гадали, потянет или нет.
Жуков же сразу увидел, что дело предстоит нешуточное. Ближайшая железнодорожная станция за 750 вёрст, даже дрова надо везти за полтысячи, и на этом краю света предстояло воевать всерьёз.
Уж вы мне поверьте, не всякий генерал в такой ситуации не полез бы в бутылку с требованиями подкреплений. Жуков же распорядился иначе, он начал копить силы молча и ждать.
Ждать, впрочем, долго не довелось. В ночь на 3 июля части японского генерала Кобаяси бесшумно спустились к Халхин-Гола и переправились на западный берег, туда, где советское командование их никак не ждало.
К утру над плоскогорьем Баин-Цаган уже реяли флаги с красным кругом, и если бы замысел удался, вся советская группировка на восточном берегу оказалась бы в мешке.
Замысел был дерзкий, красивый и, как через сутки выяснилось, самоубийственный. Жуков, получив донесение, долго молчал, разглядывая карту, потом поднял глаза на комбрига 11-й танковой бригады.
— Пехоты ждать не будем, Михаил Павлович. Выводите бригаду на марш немедленно.
— Товарищ комкор, без пехотного прикрытия танки накроют артиллерией, - Яковлев потёр обветренную скулу.
— А если дадим им закопаться на западном берегу, перемелют всю нашу армию. С колёс, Михаил Павлович, с колёс.
Около ста тридцати БТ и приданные броневики БА-10 пошли на Баин-Цаган по степи, под палящим солнцем, по всем уставам это было безумие чистой воды. Бригада потеряла больше половины машин, но вместе с подоспевшим мотострелковым полком Федюнинского, 7-й мотоброневой бригадой и монгольской конницей сбросила японцев с плоскогорья обратно за реку.
И тут-то выяснилось, какая бронетехника приехала с каждой стороны.
Советский БТ-7, лёгкий быстроходный танк с 45-миллиметровой пушкой, нормальным оптическим прицелом и экипажем из трёх человек, а на командирских машинах ещё и с радиостанцией 71-ТК.
Японский «Ха-Го» образца 1935 года, с виду тоже ничего, даже задиристо смотрится, а как заглянешь внутрь, становится грустно.
Вместо нормальной командирской оптики открытые смотровые щели в броне, которые, к слову, ни от свинцовых брызг, ни от шальной пули толком не защищали.
Известен случай, когда «Ха-Го» вывели из строя обычной винтовочной пулей, попавшей в ленивец.
Вместо радио переговорная труба, по которой командир кричал водителю команды, как боцман с мостика в машинное отделение.
Экипаж три человека, но это числом, а по существу командир в бою обязан был одновременно командовать танком и работать за наводчика и заряжающего своей 37-миллиметровой пушки.
Двенадцатимиллиметровая лобовая броня «Ха-Го» защищала, по сути, только от винтовочной пули, да и то не всегда. Тонкая 37-миллиметровая пушка и на коротких дистанциях с трудом справлялась с бортом БТ-7, а вот наша сорокапятка поджигала «Ха-Го» уверенно, как в тире, с большого расстояния.
Прибавьте к этому то, что японские танки по доктрине вообще не предназначались для дуэли с себе подобными. Их дело было сопровождать пехоту да подавлять пулемётные гнёзда, никакой возни с чужой бронёй в японских наставлениях не предусматривалось.
Использовались они мелкими группами, рассредоточенно, без всякого понятия о концентрации бронированного кулака. И вот эти лёгкие коробочки напоролись в степи на жуковский таран.
В отчёте по итогам боёв, составленном для наркома, стояло коротко и ясно, что танки БТ-5 и БТ-7 показали себя в боях с очень хорошей стороны, а Т-26 исключительно с хорошей стороны и прекрасно ходили по барханам.
Японцы же поступали как умели. Они бросались в отчаянные атаки с бутылками бензина и связками гранат. В конце мая одна такая группа на грузовике сумела подкрасться к советскому Т-37, забросала его канистрами с горючим, и танк сгорел. Только это была уже не танковая война, а героическая импровизация людей, которым больше нечем было остановить чужую броню.
К двадцатым числам августа Жуков изготовился к главному удару. Цифры, которые он сосредоточил в степи, по тем временам казались фантастическими: под пятьсот танков, почти четыреста бронемашин, за пять сотен самолётов.
У японцев было вдвое меньше танков, да и те в большинстве своём давно уже стояли в глубоком тылу. После июльского разгрома, когда советские артиллеристы прямой наводкой разгромили танковую группу генерала Ясуоки наголову, командование Квантунской армии предпочло тихонько отвести уцелевшие машины подальше от линии фронта и больше их в бой не вводить.
Армия, ещё вчера претендовавшая на роль первой в Азии, собственноручно убирает свой единственный танковый кулак от греха подальше.
Окружение 23-й пехотной дивизии было образцовым. В своей ранней статье о Халхин-Голе Жуков описывал последнюю неделю августа так, что с 24 по 30 августа шла упорная траншейная борьба за каждый бархан, и это была целая эпопея.
Тяжёлая артиллерия под конец уже не могла бить по японским траншеям, кольцо сжалось настолько, что был риск ударить по своим. Пушки выкатывали на прямую наводку, расчёты стреляли в упор, а следом поднималась в штыки пехота. В небе советская авиация патрулировала круглосуточно, по шесть-восемь боевых вылетов в день на экипаж.
Генерал Комацубара из своего штаба обманывал окружённых по радио и голубиной почтой, обещая деблокирующий удар, которого не было и быть не могло.
Японский солдат, приученный верить командирам как самому императору, дрался до последнего патрона и последнего бамбукового древка со знаменем. Как записал Жуков в той же статье, 30 августа на сопке Ремизова заалели красные знамёна.
6-я японская армия, отступая, бросила в степи почти всё тяжёлое вооружение. В руки победителей попали десятки орудий да сотни пулемётов, а винтовок с характерным длинным штыком и вовсе не считано.
А вместе с вооружением ушла самурайская, прусско-азиатская, миллионноштыковая репутация.
Писатель Константин Симонов, попавший на Халхин-Гол военным корреспондентом и успевший наглядеться всякого, оставил на этот счёт горькое и гордое замечание.
Что хорошо бы, когда кончится конфликт, вместо всяких обычных памятников поставить в степи на высоком месте один из наших танков, избитый осколками, развороченный, но победивший. Лучшего памятника Халхин-Голу, пожалуй, и не придумаешь.
Императорский штаб в Токио выслушал отчёты и задумался крепко. И когда два года спустя Гитлер яростно требовал от союзника ударить по СССР с востока, пока немцы стоят под Москвой, японцы вежливо отклонили предложение, потому что Сибирь они уже пробовали на зуб и зуб об неё себе обломали.
Вместо этого императорский флот пошёл на юг, к Пёрл-Харбору и дальше, через Сингапур к Филиппинам и Голландской Ост-Индии, туда, где маленькие японские танки с переговорной трубой не горели в монгольской степи, как бумажные фонарики.
А сама переговорная труба, к слову, до сих пор лежит в музейных экспозициях, тёмная изогнутая загогулина, похожая на слуховой рожок старой бабки. Постоишь, посмотришь, и как-то само собой становится понятно, почему в августе 1939-го случилось то, что случилось.