Прекрасная, раскидистая тайга раскинулась бесконечным зелёным океаном — щедрым кормильцем для сотен пришедших к ней с миром, но беспощадным палачом для тех, кто являлся с недобрыми помыслами. Десятилетиями этот лес был целым миром для живших по соседству: они чтили его, берегли и оберегали.
Андрей относил себя к таким людям.
Для него таёжные чащи дышали, думали, спасали и караулили, гневались и укрывали под своим чудотворным пологом. Недавно он принял судьбоносное решение: разорвать узы с людским миром, уединиться и служить лесу — охранять зверей и растения, предостерегать забредающих от его скрытых опасностей.
Нет, в свои 26 он не стал затворником — это было бы слишком. Просто попросил отдать ему заброшенный егерский пост, пустовавший годами. За солью и спичками заходил в посёлок изредка, а всем прочим обеспечивал его тайга.
С людьми он общался крайне редко, а в редких визитах и вовсе минимизировал разговоры. В итоге вокруг него заплелись байки и легенды: кто-то шептал о колдуне, другие — о беглом преступнике, третьи — о смертельно больном, примчавшемся в глушь умирать. Опровергнуть или подтвердить было некому.
Среди местных Андрей не нашёл ни души, с кем бы перемолвился словом сверх самой надобности. Что же извергло в таёжную глушь такого молодого, крепкого, уверенного в себе, амбициозного и красивого парня? Об этом гадали до поры, пока умы не отвлёк иной повод. В райцентр из столицы нагрянула женщина-врач.
Удивительна была не смена столичной клиники с жирной зарплатой на районную поликлинику с копеечным окладом. Шокировало то, что даме стукнуло за сорок, а с собой она притащила семилетнего сынишку — славного, любопытного малыша. Ребёнок сам по себе рождал кучу вопросов: как такой отрок у "возрастной" матери, когда здешние женщины в её годы уже внуков нянчили?
Этот казус не давал покоя местным барышням и тёткам — предметом бесконечных споров за чаем.
— Да сын это еёный! Я сама видела, когда оформляла на работу, — с уверенностью вещала Ниночка, молодая кадровичка, за чаепитием с подругами — медсёстрами и санитарками.
Среди них она слыла элитой: выше неё — только главный врач, чьё кресло вот-вот мог занять новенький. Старый доктор уходил на покой.
— Да какой сын? Ей под полтинник, а пацану и семи нет! — спорила Мария Ивановна, ветеран хирургии, повидавшая приезжую вблизи и пользовавшаяся авторитетом.
— Ей сорок два, а не полтинник, и выглядит моложе. А мальчишке семь, и он правда её сын, хоть и поздний, — пыталась вставить Лидочка, юная медсестра из педиатрии, куда карапуз угодил сразу по приезду: продуло в поезде.
— Да с кем ты споришь? Какие сорок два? Во сколько ж она родила — в тридцать пять? Срам-то какой! Я в том возрасте Маруську свою замуж выдала и внуков ждала, — не унималась Мария Ивановна.
— Так ваша Маруська в семнадцать выскочила, а пузо уже на нос наделала. И вы сами еле со школьной лавки — бац, замуж, нашли чем хвастать! — Ниночка решила одним махом осадить товарок, разошедшихся не в меру и посмевших ей перечить. Её авторитет привычно почитали неоспоримым.
— Ниночка, как не стыдно тебе так с почтенной женщиной говорить! — ахнула кто-то из компании.
— Ну и вышла моя Маруська беременная, и что с того? Вышла же. Вы с ней одного года, да только вот тебя всё никто не берёт. Даже этот твой лесной леший и тот приходить перестал. Напора твоего, поди, боится.
Ниночка мгновенно залилась краской. Окинув собравшихся у стола тяжёлым взглядом и убедившись, что все явно на стороне Марии Ивановны, она резко отодвинула стул и выскочила из сестринской.
Едва за девушкой хлопнула дверь их любимого сплетницкого убежища, компания разразилась звонким, дружным хохотом. Историю о том, как Ниночка уже год безуспешно пытается охмурить нового егеря, не слышал, кажется, только ленивый.
Молодой егерь часто заходил в магазин, где работала её мать, и та сразу присмотрела новенького для дочки. Ниночке было двадцать четыре, и по местным понятиям она считалась почти что старой девой: подружки давно осели в замужестве и нянчили детей. Маруська, давняя соперница и одновременно лучшая подружка, и вовсе недавно второго родила, а Нина всё продолжала ждать принца.
Поначалу женихи ещё пытались ухаживать за Ниной, но её чрезмерное самомнение — девушки, которая, в отличие от многих, обзавелась хоть каким-никаким образованием, — быстро их распугало. Вскоре все свободные парни нашли варианты попроще, а Ниночка незаметно «вышла в тираж».
Именно поэтому новенького егеря она с матерью восприняли как законную добычу, не позволяя никому даже подумать о знакомстве. Однако ни в первый, ни в последующие, такие же редкие визиты Андрей на Ниночку так и не обратил внимания — словно её не существовало. Парень и имени её, пожалуй, не запомнил.
Новое платье, каблуки, крутые локоны — всё оказалось впустую. Ради причёски Нина провела ночь на жёстких палочках, которые мать хранила ещё со своей молодости, но и это не помогло. Так прошёл год. В отношениях Ниночки и Андрея не изменилось ровным счётом ничего.
Зато сама Нина стала объектом насмешек: едва приехал егерь, она с матерью наперебой рассказывали, какой он к ней неравнодушный, как смотрит, как едва ли не сохнет по ней. По их словам, дело шло к свадьбе, оставалось только дату назначить.
— Уж я-то рядиться, как вы, в гору тюля не стану, — любила рассуждать Ниночка с важным видом во время обеденного перерыва. — А куплю себе модное платье в салоне.
Подружки слушали, затаив дыхание, и охотно верили. Но постепенно по больнице, а затем и по всему посёлку пополз иной слух: приезжий Ниночку просто не замечает. Тогда над ней начали подшучивать, а вскоре и откровенно высмеивать, находя каждый день новый повод напомнить о её промахе.
Вот и сегодня разговор о новом враче плавно свернули к напоминанию о пустом бахвальстве девушки. Но стоило Ниночке выбежать, как тема снова вернулась к Вере Андреевне — сорокадвухлетней женщине-хирургу, добровольно согласившейся на откровенно невыгодный перевод и привёзшей в маленький таёжный городок семилетнего сына, Андрюшу.
Он действительно был поздним ребёнком. Встретив настоящую любовь и родив в тридцать пять, Вера Андреевна обрела своё главное счастье, но сама себе не позволяла об этом ни думать, ни тем более говорить. В её жизни был эпизод, о котором она так никому и не решилась рассказать.
Когда знакомые стали замечать, что Верочка будто бы странно поправилась, первыми пошли шуточки про диету, которая в этот раз, похоже, дала сбой.
Когда Вера пришла в гинекологию вставать на учёт по беременности, Ира, её коллега, добрых десять минут только открывала и закрывала рот, словно выброшенная на берег рыба, неспособная издать ни звука.
В их компании Веру давно считали убеждённой карьеристкой, ярой противницей брака и заядлой одиночкой. О детях она и слушать не хотела, отмахивалась, называя их «лишней единицей» в собственной жизни. И вдруг — беременность.
Вера упивалась своим новым состоянием. Оказалось, осознание того, что внутри растёт новая жизнь, — самое прекрасное чувство из всех, что ей доводилось переживать. Она подолгу гуляла, занималась творчеством, выбирала милые безделушки для будущего малыша.
Приметы и запреты, которыми пугали беременных, её не трогали. Вера позволяла себе всё, что приносило радость: и салон красоты, и покупку детского приданого заранее — вопреки суевериям.
Она буквально светилась счастьем, и этот свет согревал всех вокруг. Осторожные вопросы подруг об отце ребёнка она пропускала мимо ушей. Со временем все поняли: ответа не будет, и отстали.
Детство Веры трудно было назвать благополучным. Мать ушла рано, а отец и при её жизни не был образцовым семьянином: пил запоем, поднимал руку на жену, срывался на дочери. С самых малых лет у девочки сложилась стойкая связка «брак и мужчины» — что-то грязное, страшное, отвратительное. Поэтому, когда Веру забрали из семьи и сначала отправили в приют, а потом определили в приёмную семью, она почти не переживала. Там тоже было нелегко, но всё же спокойнее, чем в родном доме.
Приёмные родители оказались людьми строгими, серьёзными, дисциплинированными. Благодаря им девочка привыкла рассчитывать только на себя, ставить цели и идти напролом, используя каждый доступный ресурс. Она блестяще сдала выпускные экзамены и поступила в вуз мечты — Медицинскую академию. Её целью была хирургия, и ничто не могло сбить её с этого пути.
Амбициозную, активную, умную студентку быстро заметили: на практику Веру пригласили в хирургическое отделение недавно открывшегося научно-исследовательского центра. Там она окончательно определилась с профилем. После ординатуры Вера стала детским хирургом — тем, кто берётся за самое хрупкое и дорогое: маленькие сердца маленьких людей.
Сокурсники откровенно ей завидовали: престижное место, научная работа, перспектива славы. Никому почему-то не приходило в голову, что всего этого Вера достигла не «по знакомству», а ценой упорства и постоянного стремления быть лучшей в деле, за которое берётся.
В отличие от многих знакомых, она не распылялась, не пыталась уметь всё и сразу. Когда очередная подружка начинала гордо перечислять: и готовит вкусно, и вышивает, и дома блеск, и муж доволен, — Вера отделывалась одной-единственной фразой:
— А я вчера месячного младенца оперировала, — спокойно говорила она. — Зашивала межпредсердную перегородку. Теперь человек будет жить. Не просто жить — сам по лестнице подниматься, бегать, дышать полной грудью. А могла бы борщ сварить. Борщ — это же очень важно.
Подруг у Веры Андреевны было немного, по-настоящему близких не было вовсе. Придя в отделение детской хирургии, она словно шагнула в мир циничных, усталых мужчин. Долго не могла понять, откуда эта грубоватая насмешливость, мрачные шутки, внешняя черствость. Со временем разобралась: это была их защита от тех случаев, в которых они оказывались бессильны.
Однажды Вера стала свидетелем, как её коллега несколько часов вырывал из рук смерти мальчика, который, катаясь на велосипеде, не заметил грузовик и выехал под колёса. Все в отделении понимали: шансов почти нет. Но хирург бился до конца, жестоко, отчаянно, словно не позволял ребёнку уйти, пока сам не исчерпает последнюю возможность.
Когда реаниматолог констатировал смерть, хирург, сорвав маску, разнёс полоперационной, сшибая всё, что попадалось под руку. Потом осел в углу и несколько часов сидел, не шевелясь, с пустым, стеклянным взглядом, не подпуская никого к телу мальчика.
Тогда его вызвали «на ковёр» и отстранили от операций на год. Казалось, он даже испытал странное облегчение.
Потеря пациента навсегда оставляет в душе врача глубокий шрам. Справиться с этим удаётся не каждому. На тот момент Вера работала всего полгода, но эта история потрясла её до основания. На всю жизнь в памяти остались глаза хирурга, проигравшего самый страшный для врача бой.
— Верочка, помните, вы меня спрашивали, что самое сложное в нашей работе? — тихо сказал тогда заведующий.
— Да, — Вера едва сдерживала слёзы. — Теперь я поняла.
В университете им говорили, что с подобным столкнётся каждый хирург, каким бы опытным, везучим, одарённым он ни был. Но одно дело — лекция, и совсем другое — живой ребёнок на столе.
— Не удивляйтесь, что мы редко улыбаемся, когда остаёмся без пациентов, — добавил заведующий. — Постепенно мы и правда становимся едкими, язвительными циниками. Сухими, как песок. Так мы защищаемся. Иначе тут просто с ума сойти можно.
Вера проработала в этом отделении больше десяти лет. За эти годы она набрала колоссальный опыт, обрела бесценные знания и стала одной из лучших в своей области. И сама постепенно превратилась в того же циничного, замкнутого, немногословного врача, какими были её коллеги.
Только в узком кругу людей, которых она могла назвать близкими, Вера позволяла себе слегка расслабиться и приоткрыть ту защитную броню, что отделяла её от мира. И вдруг эта броня дала трещину. И пробила её крошечная точка на экране УЗИ-аппарата.
Врач, подтвердивший беременность, был ошарашен бурей эмоций, захлестнувшей обычно сдержанную пациентку. Вера плакала и смеялась одновременно, ещё не представляя, насколько изменится теперь её жизнь, но ясно понимая одно: появление этого крошечного комочка — огромное счастье.
Декрет не стал для неё пыткой. Ребёнок моментально стал смыслом её жизни, и Вера наслаждалась каждой минутой рядом с сыном. Но вскоре у мальчика обнаружили проблемы с лёгкими. Стало очевидно: в тяжёлом, грязном столичном воздухе он просто не сможет нормально жить.
Ситуация постепенно ухудшалась. Тогда Вера, уже занимавшая должность заведующей детской хирургией, обратилась к главному врачу с просьбой подобрать ей место где-нибудь в глубинке, с чистым воздухом и благополучной экологией.
Подходящая вакансия нашлась только через два года, когда маленькому Андрюше уже официально поставили диагноз — астма. Тянуть было нельзя, и Вера сразу согласилась.
Столица не удерживала её ничем, кроме квартиры, а пустые стены она домом не считала. Приёмных родителей давно не было в живых, к родному отцу она интереса не проявляла. Потому решение о переезде далось легко.
В промозглый, дождливый день они с сыном сошли с поезда и сразу отправились в больницу — их очагом это место должно было стать чуть позже, а пока туда вела беда. Андрюшку развезло прямо в пути: поднялась высокая температура, дыхание стало тяжёлым и частым.
Знакомство с будущим местом работы вышло своеобразным — с другой стороны баррикад. Это позволило Вере сразу увидеть слабые места и недостатки системы изнутри, глазами пациента. К счастью, врачи сработали грамотно, мальчик быстро пошёл на поправку, и уже через неделю им разрешили отправиться в их новый дом.
Квартиру им выделили прямо в больничном здании — в старом блоке, где когда-то традиционно селили врачей. Теперь этот этаж пустовал: у всех штатных медиков уже имелось своё жильё.
Обустроившись, Вера решила: каждый день они с сыном будут ходить в лес. Чистый воздух творил чудеса — Андрюша дышал легко, глубоко, без удушающих приступов, без кашля и ингалятора.
Прогулки стали их маленьким ритуалом. По дороге они всегда о чём-нибудь разговаривали.
— Мамочка, а почему в лесу так тихо, будто, кроме нас, вообще никого нет? — Андрюша с любопытством вертел головой. — Но ведь это же не так? Ты говорила, здесь и ёжики, и белочки, и птички, и зайчики живут. Правда?
— Правда, — улыбнулась Вера. — Просто деревья забирают на себя весь лесной шум.
— А почему, когда мы жили в Москве, тихо не было, хотя там тоже много деревьев?
— Потому что в Москве всегда кто-то шумит, — терпеливо объяснила она. — Машины, люди, музыка, стройки… Деревья не справляются с таким количеством звуков. А здесь кому шуметь? Птичка крылом махнёт, веточка хрустнет — вот тебе и весь шум.
— Значит, в лесу шуметь нельзя?
— Лучше не надо. Не стоит тревожить лес и его жителей. Помнишь, сторож в больнице говорил: тайгу нельзя тревожить и тем более приходить в неё со злом.
— Но я же только посмотреть хочу, — искренне возмутился мальчик. — Я же не вредничаю. Я просто хочу ёжика догнать или белочку поймать.
— А они этого хотят? — Вера остановилась и присела на корточки, глядя сыну в глаза. — Представь, мы с тобой гуляем, и вдруг появляется великан. Огромный, страшный. И решает забрать нас к себе, посадить в клетку и наблюдать за нами.
— Нет, я так не хочу, — моментально возразил Андрюша. — Я буду кричать и требовать, чтобы он меня отпустил!
— Вот и животные не хотят в клетку, — мягко сказала Вера. — И белочка не хочет, и ёжик, и птичка. Они тоже кричат — просто ты их язык не понимаешь. Может, сейчас они как раз ругаются на нас, что мы нарушаем их покой.
Мальчик нахмурился, поразмышлял и серьёзно кивнул:
— Ну ладно. Я не буду никого ловить. И кричать в лесу тоже не буду.
— А вот тут ты не совсем прав, — покачала головой Вера. — Нельзя кричать в лесу просто так, когда гуляешь. А вот если ты потерялся, заблудился или попал в беду — тогда нужно кричать, звать на помощь, шуметь как можно громче. Так и звери тебя испугаются, и взрослые быстрее найдут.
— Хорошо, я так и сделаю, — очень серьёзно пообещал Андрюша.
К несчастью, этот мамин урок пригодился ему гораздо раньше, чем Вера могла предположить.
Всего через неделю после того разговора они снова отправились в лес. В тот день у Веры с утра раскалывалась голова — сказались то ли магнитные бури, то ли накопившаяся усталость. Гулять ей совсем не хотелось, сил не было, но сын так умоляюще просил, что она уступила: решила выбраться ненадолго и недалеко.
Однако, едва они вошли в лес, Вера поняла, насколько просчиталась. Андрюша, воодушевлённый, всё тащил её дальше, вглубь, а у неё не оставалось сил сопротивляться. Шаг за шагом они уходили от дома, углубляясь в чащу.
В какой-то момент Вера споткнулась. Острая боль вспыхнула в голове, мир поплыл, она вскрикнула и рухнула на землю. При падении коленом ударилась о корягу, раздался глухой хруст. Последняя мысль Веры была отчаянно-наивной:
«Пусть это будет ветка…»
Оказалось — нет. Хрустнула её собственная нога. Боль накрыла чёрной волной, и она отключилась.
Андрюша до смерти перепугался. Он уже был достаточно взрослым, чтобы понять: мама так не играет. Значит, всё очень серьёзно.
Он вспомнил мамины слова: если случилась беда, нужно кричать.
— Помогите! Помогите! Кто-нибудь! — закричал он во всё горло.
Лес ответил тишиной. Мальчик снова и снова звал на помощь, голос срывался, к горлу подкатили слёзы. Попытки растормошить маму ничего не дали. Время тянулось мучительно медленно, казалось, прошла вечность.
От страха Андрюша расплакался, но не переставал трясти Веру за плечо и надрывно кричать. Минуты через несколько он наконец услышал треск веток. Звук приближался.
— Здесь! Помогите! — мальчик закричал ещё громче.
Из кустов вышел мужчина в грязной одежде, с рюкзаком за спиной и косматой бородой.
Увидев незнакомца, мальчик оцепенел от ужаса. Первой мыслью было: их нашёл лесной леший и сейчас утащит в своё страшное логово.
— Малыш, что случилось? — негромко спросил мужчина.
«Леший» оказался всего лишь сильно заросшим, грязноватым дядей, который давно не брился.
— Маме плохо… а я дорогу домой не знаю, — всхлипнул Андрюша и снова разрыдался.
— Вы давно здесь? — Мужчина огляделся по сторонам. — Хотя… ты, наверное, время ещё не умеешь определять. Ты замёрз?
Разговаривая с ребёнком, он уже нагнулся к женщине, стараясь привести её в чувство. Она лежала на спине, а колено было вывернуто под неестественным углом. Первым делом он обратил внимание именно на ногу: перелом. Её нужно было зафиксировать.
Взяв из рюкзака аптечку, мужчина быстро обработал рану и руки, сделал женщине укол обезболивающего, а затем начал мастерить шину из подручных веток и ремня. Когда он осторожно приподнял ногу, женщина слегка повернула голову к нему лицом.
Парень поднял глаза — и застыл. Перед ним на траве лежала Вера.
События восьмилетней давности вихрем пронеслись в голове, заставив сердце болезненно сжаться. Как? Как она могла оказаться здесь, в этом лесу, в глуши? Нет, показалось. Очередной наваждение, игра воображения.
Но миражи не стареют, не меняют причёску и не худеют до хрупкости. Это была она. Талантливый хирург, звезда детской кардиохирургии. Женщина почти вдвое старше него. Его первая и единственная любовь. Его вера — и Вера.
Не время было поддаваться прошлому. Женщина нуждалась в помощи. Он аккуратно перевязал ногу, укрепил шину, затем осторожно поднял её на руки. Всё такая же невесомая, как когда-то, будто пушинка. Казалось, годы были бессильны перед её красотой.
— Малыш, как тебя зовут? Это твоя мама? — спросил он, поправляя ношу.
— Андрюша! — с гордостью выпалил мальчик. — Да, это моя мама. Вера Андреевна. Она доктор!
«Господи… — кольнуло внутри. — Неужели она назвала сына моим именем?..»
Она, которая когда-то и слушать не хотела о семье и детях. Похоже, кому-то всё-таки повезло.
— А ты знаешь, где живёшь? — как можно спокойнее спросил мужчина.
— Раньше мы в Москве жили, — охотно объяснил мальчик. — Но я заболел, и мама меня сюда привезла, в посёлок.
— В посёлок, значит… Ну, значит, найдём, — пробормотал Андрей.
Он осторожно шёл по тропинке, стараясь не трясти Веру, и всё время поддерживал разговор с мальчиком, чтобы тот меньше боялся.
— Расскажи мне про маму и папу. Кем они работают? — мягко спросил он.
— Мама — доктор. Очень важный. Она деток лечит, операции делает, — с явной гордостью ответил Андрюша. — А папы у меня нет. Мама сказала, нам и вдвоём хорошо.
— Понятно… А сколько тебе лет?
— Семь. Осенью в школу пойду. Мама меня в специальный садик водила, для умных. Поэтому здесь я сразу во второй класс пойду. Чтобы мне не скучно было.
— Ух ты! — искренне удивился Андрей. — А сам-то хочешь в школу?
— Конечно! Там разным интересным вещам учат.
— Это верно. Я тоже школу любил, — улыбнулся он.
Андрей говорил, а сам едва верил тому, что слышит. Мальчику семь лет. По времени всё сходилось. Более чем возможно, что это был его сын.
К счастью, он уже неплохо знал эту часть леса, поэтому довольно быстро вышел к посёлку и бодрым шагом направился к больнице. Там его появление с бездыханной женщиной на руках вызвало настоящий переполох.
Вера очнулась от резкой боли в ноге и обнаружила, что лежит в приёмном покое больницы, окружённая коллегами.
— Что случилось? Как я сюда попала? — голос звучал хрипло и чужим.
— Вы потеряли сознание в лесу и упали, — объяснил кто-то в белом халате. — Видимо, сильно ударились ногой, она сломана.
— А в больнице я каким образом оказалась? Не сама же пришла… — Вера с трудом улавливала смысл, голова была ватной: обезболивающее действовало как надо.
— За это вам стоит поблагодарить нашего егеря, Андрея, — ответили ей. — Это он вас нашёл и принёс сюда.
— Егерь?.. — Вера попыталась приподняться, но её тут же мягко уложили обратно. — А где Андрюша? Где мой сын?
— Не волнуйтесь, мальчик под присмотром, — поспешили успокоить её. — Его забрала Лидочка, медсестра из педиатрии. Он сказал, что они уже знакомы — когда он болел, лежал у них в отделении.
— Верно… — выдохнула Вера. — Насколько всё серьёзно?
— Мы надеемся на вывих, но нужно сделать рентген, — сказал травматолог.
— Хорошо, — Вера глубоко вдохнула и заставила себя успокоиться, переключившись на деловой тон.
Через полчаса всё прояснилось: нога была сломана. Колено пришлось зашивать — иначе остался бы грубый, безобразный шрам. После небольшой операции ей наложили повязку, зафиксировали ногу и отвезли в палату.
За окном уже стемнело, когда к ней привели Андрюшу.
— Мамочка, я сделал, как ты говорила, — сразу выпалил он с порога. — Кричал и звал на помощь. Но ты так крепко спала, что я испугался и заплакал…
Мальчик заметно переживал, что повёл себя «по-детски».
— Заплакать в такой ситуации совсем не стыдно, — Вера погладила его по голове. — Ты у меня большой молодец. Благодаря тебе нас быстро нашли и спасли. Ты мой герой. Мой спаситель.
Она вздохнула:
— Только вот что теперь делать… Мне ведь не с кем тебя оставить. Нужно попросить у заведующего разрешения, чтобы ты лежал здесь, со мной.
— Зачем? — вмешался голос от двери. — Давайте я его в детское отведу.
На пороге стояла Лиза, медсестра из педиатрии.
— Сегодня я дежурю, — продолжила она. — Присмотрю за ним, накормлю, помою. Завтра меня сменит Валя — Андрюша её тоже знает. А вам надо отдыхать. Покой — такое же лекарство, как таблетки.
— Точно… Лизонька, если вас не затруднит… — Вера с видимым облегчением расслабила плечи.
— Конечно, нет, — улыбнулась девушка. — Ваш мальчик очень послушный и смышлёный. Он мне сегодня днём с работой помогал — детей на тихий час укладывал. Так уработался, что сам потом два часа спал.
Последняя фраза заставила всех троих рассмеяться.
— Ну что ж, Вера Андреевна, нам пора, — сказала Лиза, поднимаясь. — Уже совсем поздно. Отдыхайте. Я завтра ещё постараюсь привести мальчика к вам.
Когда дверь за ними закрылась, в палате на пару минут воцарилась тишина. Но вскоре она вновь приоткрылась — заглянула другая медсестра.
— Вера Андреевна, к вам посетитель.
— Посетитель? — удивилась она. — Сейчас? Уже ночь на носу.
— Он очень настаивал, — чуть смущённо ответила девушка. — Это он вас спас.
— А кто он вообще? — только теперь Вера осознала, что так и не узнала, кто её вытащил из леса. Даже не поблагодарила.
— Наш новый егерь. Работает тут чуть больше года. Я о нём мало знаю, — пожала плечами медсестра.
Конечно, она лукавила. Нельзя же было признаться, что молодой егерь стал главным героем едва ли не каждого их чаепития — и сам об этом не догадывался. Он и не знал, какие далеко идущие планы строила на него Ниночка, сотрудница отдела кадров.
Медсестра и про вечерний визит промолчала: как тот ворвался в отделение, на редкость разговорчивый, возбуждённый, настойчивый. За всё время работы в посёлке Андрей сказал людям меньше, чем за этот вечер, уговаривая врачей пустить его к пострадавшей.
К тому же он был на удивление прилично одет и тщательно выбрит. Лицо, скрытое до этого под бородой, казалось непривычно бледным, и в целом образ выходил немного комичным. Но все, кто его увидел, быстро поняли, насколько он привлекателен — и насколько молод.
С густой бородой Андрей выглядел гораздо старше своих лет; сейчас же ему трудно было дать больше двадцати. Совсем мальчишка.
«И на этого красавчика Ниночка пыталась лапки наложить», — фыркнула про себя медсестра, глянув в сторону поста.
Вера тем временем размышляла. Отказывать визитёру, который так настойчиво просится, казалось невежливо. К тому же будет возможность сказать спасибо за спасение. Немного смущало только то, что она одна в палате. Неприлично вроде бы принимать мужчину в одиночестве…
Но, с другой стороны, она уже давно не юная кисейная барышня: сорок два года и ребёнок — броня посерьёзнее любой репутации.
К тому же медсестра сказала, что её спас молодой егерь. А с молодыми Вера зареклась связываться — слишком живы были некоторые воспоминания.
Однако её короткая пауза могла быть истолкована неверно.
— Ну хорошо, — она чуть улыбнулась. — Пусть войдёт.
— Его зовут Андрей, на всякий случай, — добавила медсестра и в ответ на благодарный взгляд новой хирурга тепло ей кивнула.
«Надо же… и здесь меня это имя нашло», — устало, почти с иронией подумала Вера и перевела взгляд на дверь. В этот момент в палату вошёл её спаситель.
Их взгляды встретились — и будто не существовало всех тех лет, что они не виделись.
В день их первой встречи Андрей был строптивым шестнадцатилетним подростком, который не считал нужным смотреть по сторонам, переходя дорогу. Он и не сразу понял, почему так дрожат руки у врача, случайно оказавшегося рядом.
Стройная, подтянутая женщина быстро и уверенно оказала ему первую помощь и настоятельно рекомендовала поехать в больницу на «скорой» — был риск перелома. Андрей никогда никого не слушался с первого раза и по привычке ответил дерзко:
— А номерок дадите? Тогда я куда угодно поеду.
— Номерок? Запросто, — хмыкнула она. — Какой тебе — рабочий или главврача?
— Не смешно, — пробурчал он. — Я вас на свидание хотел позвать.
Тогда Вера не запомнила наглого подростка, только страх и собственные дрожащие руки. В памяти всплыл коллега, потерявший ребёнка после ДТП и едва не сломавшийся тогда.
Следующая встреча случилась лишь через два года. Андрей успел закончить школу, поступить в университет — и так и не выбросил из головы красивую женщину-хирурга. Он понятия не имел, как к ней подойти, чтобы не выглядеть смешным, и к тому же ему было стыдно за своё давнее хамство.
Несколько раз он приходил к воротам больницы, ждал, пока она выйдет с работы, собираясь с духом, но каждый раз, завидев её — уверенную, красивую, строгую, недосягаемую, — разворачивался и уходил.
Удача улыбнулась неожиданно. Друг позвал его на свадьбу. Среди гостей была и Вера: невеста оказалась её коллегой. Андрей решил не упускать шанс и весь вечер вёл себя образцово — ухаживал за Верой, проявлял внимание, был внимателен и тактичен.
Веру немного озадачило настойчивое внимание столь молодого парня. Он казался смутно знакомым, но вспомнить, откуда, она так и не смогла. Поводов отталкивать его вежливость не было, а она заранее решила: на этом торжестве позволит себе наконец расслабиться.
После праздника Андрей вызвался её проводить. Тёплая июльская ночь располагала к долгой прогулке и беседе. До дома Веры они добрались только к рассвету, успев поговорить, казалось, обо всём на свете. Веру поразила глубина и рассудительность юноши, его серьёзный взгляд на жизнь и редкая для его возраста внутренняя зрелость.
По дороге Андрей признался в обстоятельствах их первого знакомства — том самом нелепом эпизоде на дороге. Не особо рассчитывая на продолжение, Вера всё же позволила ему пригласить её на свидание. Объективных причин отказывать не было, а разница в возрасте вдруг перестала казаться непреодолимой.
Их отношения складывались не стремительно и не бурно. Скорее, они напоминали спокойную равнинную реку, которая медленно, но неуклонно несёт вперёд. Вера при этом упрямо повторяла, что никаких серьёзных перспектив у них быть не может, хотя при каждом встречном взгляде с Андреем у неё радостно сжималось сердце.
Она не позволяла себе выйти из того жёсткого кокона бесчувствия и безразличия, который годами и с огромным трудом создавали боль, опыт и цинизм профессии. Именно поэтому держала парня на расстоянии.
Но на его девятнадцатый день рождения случилось то, от чего она столько лет бегала и чего тайно жаждала — даже от самой себя. Праздновать Андрей решил в кафе, узким кругом самых близких.
Практически все друзья догадывались о чувствах, которые он испытывал к Вере. Кто‑то тактично промалчивал, кто‑то пытался втолковать ему странность подобного увлечения. Однако её появление на празднике никого не удивило. После окончания торжества Андрей пригласил Веру к себе и не отпустил до самого утра.
Этот поступок дался ей куда легче, чем последовавшие за ним сожаления и угрызения совести. Понимая, что не сможет подарить этому парню ни нормальную семью, ни устойчивые отношения, ни тем более детей, она решила всё оборвать разом, подчистую, прекратив любое общение. Она была хирургом и отлично знала: больной орган нужно удалять сразу, а не мучить пациента бесконечными болезненными надрезами.
Несколько недель Андрей пытался её переубедить. Подкарауливал после работы, не давал пройти, упрашивал всё ещё раз обдумать и позволить себе быть счастливой. Лишь угроза уехать из города, если он не оставит её в покое, отрезвила парня. Помучившись ещё с полгода, он решил полностью уйти в учёбу и науку. Получив диплом, отправился на стажировку — и довольно быстро понял, что выбранная стезя больше не вызывает у него ни интереса, ни азарта.
К тому же воспоминания о Вере не давали жить спокойно. В каждой похожей девушке он видел её и упорно не желал никем заменять её в своей жизни. Именно тогда он принял решение уехать подальше от Москвы, чтобы свести шанс случайной встречи к нулю. Мог ли он тогда представить, что всего через год такое же решение примет и она — пусть и по совсем иной причине?
И вот они встретились. Сейчас преимущество было на его стороне: он успел подготовиться к этой встрече, мысленно проигрывал её, подбирал слова, продумывал вопросы. Но все заготовленные реплики разом вылетели из головы, едва он переступил порог больничной палаты.
Андрей был уверен, что никогда не простит ей того, как она с ним поступила, но сейчас понимал: ни обиды, ни злости он к ней не чувствует. Он просто не мог — не в силах был испытать что‑то иное, кроме огромной, всепоглощающей любви. Бледная, с тёмными кругами под глазами, сидящая на больничной койке, она казалась ему ещё прекраснее, чем прежде.
Он ждал, что она заговорит первой, подаст хотя бы какой‑то знак: что узнала его, что то, что произошло почти восемь лет назад, не было для неё мимолётной интрижкой, что она помнит и испытывает то же самое. Но Вера оставалась столь же непроницаемой, какой умела быть, какой стала за годы работы. Порой даже самые близкие не представляли, что творится у неё внутри.
А там бушевала буря. Она была готова увидеть у своей постели кого угодно, только не отца своего ребёнка. Даже услышав имя спасителя, она не смогла предположить, кем именно окажется человек, вытащивший их с сыном. Теперь, нацепив привычную маску холодного спокойствия, Вера судорожно прикидывала, как поступить.
Узнать его — значило признаться и в том, что Андрюша — его сын. Тогда он вряд ли остановился бы, пока об этом не узнал бы весь город. Это неминуемо ударило бы по её репутации и карьере, а значит — снова поиски работы, переезд, стресс для ребёнка. Вопросы, касающиеся Андрюши, всегда имели для неё решающее значение.
Но и сделать вид, что не узнала, было почти так же трудно. Она так и не смогла забыть его и не смогла найти ему замену, хотя вокруг постоянно крутились вполне достойные кандидаты. Что‑то в нём поразило её, покорило настолько, что она была готова допустить: этот юный мальчишка — её половинка, как бы банально это ни звучало.
Именно поэтому жить с ним в одном городе, регулярно сталкиваться, а он, она не сомневалась, приложит все усилия, чтобы встречи происходили как можно чаще, — и притворяться, что не помнит, ничего не чувствует, было почти невозможной задачей даже для её железной выдержки. Оставался простой вариант: признаться во всём и попросить его никому не говорить о том, при каких обстоятельствах они когда‑то познакомились.
Но, как водится, самый очевидный и честный путь был решительно отброшен в пользу более мудрёных и в корне несправедливых решений. К тому же, возможно, он и сам её не помнит — мало ли подобных романов могло быть у него за эти годы. «Справедливость» тоненьким голоском нашёптывала, что Вера несправедлива к парню, что тогда он был искренен в своих чувствах. По крайней мере, тогда.
Она безжалостно заставила этот голос замолчать. Вера решила сделать вид, что не узнала Андрея. Собравшись, она натянула дежурную улыбку и спросила:
— Добрый день. Это вы тот самый Андрей, который так мужественно спас нас с сыном?
Она заметила, как переменилось его лицо, какую боль и разочарование отразили его глаза. Сердце болезненно сжалось, но она тут же подавила этот нелепый приступ слабости.
— Да, — бесцветно произнёс он. — Это я обнаружил вас.
За секунду он словно осунулся, сгорбился, стал ниже ростом и старше своих лет. Поразительно, как радость и боль умеют менять людей в одну мгновень.
— Я вам безмерно благодарна, — тихо сказала Вера, кивнув на ногу в гипсе. — Но, к сожалению, не могу встать, чтобы поприветствовать вас.
— О, не волнуйтесь, я знаю, что вам вставать нельзя, — быстро ответил он. — Я видел, что у вас сломана нога. Попытался наложить шину, но вышло так себе.
Вера ухватилась за эту тему, как за спасательную соломинку:
— Значит, вы немного разбираетесь в экстренной помощи? Мне, как врачу, приятно это слышать.
— Я знаю, что вы врач. Мы с вами не раз встречались.
Казалось, Андрей специально бросил эту фразу, как наживку, внимательно следя, клюнет она или нет.
— Правда? Что‑то не припомню, — равнодушно пожала она плечами. — Хотя это неудивительно. За долгие годы работы через мои руки прошло столько пациентов, что я давно сбилась со счёта и перестала запоминать имена и лица. Только диагнозы, сложные случаи, схемы лечения.
Вера была опытным игроком и наживку не заметила. Но и Андрей за прошедшие годы повзрослел и научился вести подобные игры.
— Мы с вами были знакомы не только по вашей работе, — спокойно продолжил он.
— Ой, вы, наверное, меня с кем‑то путаете, — отмахнулась она. — Кроме работы в моей жизни нет места ни для кого и ни для чего.
— А как же ваша семья? Ребёнок?
— Ребёнок вне конкуренции. С ним не может соперничать даже моя работа. Он — самое ценное, важное, значимое, что у меня есть. Именно из‑за него я здесь. Врачи посоветовали ему горный или лесной воздух вместо московского смога.
Она постаралась вложить в эти слова всю свою материнскую любовь, дать понять Андрею: этот город — идеальное место для жизни её сына, для сохранения его здоровья. А любое вмешательство в её устоявшийся уклад может прежде всего ударить по ребёнку.
— Что с ним? Он болен? — тихо спросил Андрей.
— Да. У него астма. Довольно распространённое заболевание среди жителей крупных городов. С возрастом оно может серьёзно ухудшить качество жизни. Поэтому мы и приехали сюда.
— А вы как оказались в этом городе? — после паузы спросил он. — Медсестра сказала, что вы — новый егерь и живёте здесь всего год. Что привело вас в этот живописный уголок?
— Работа. Я родился и вырос в столице. Получил образование, но так и не смог найти себя в профессии, поэтому решил кардинально сменить обстановку.
— Получилось? — Вера внимательно посмотрела на него.
— Несомненно. Уже целый год я абсолютно счастлив, — произнёс он с такой плохо скрываемой иронией, что Вере стало не по себе.
Нет, напрасно она надеялась. Он её узнал. И, скорее всего, сделает всё, чтобы она его вспомнила, даже если она будет очень стараться этого не делать.
— Это чудесно, — сухо сказала Вера. — Андрей, вы не сочтёте за грубость, если я попрошу вас уйти? Сегодня я очень устала, хочу отдохнуть. Да и за окном уже совсем стемнело.
Она больше не могла выносить его пронзительный взгляд, который, казалось, заглядывал прямо ей в душу.
— Конечно. Простите, я должен был догадаться, что идея позднего визита не слишком удачна, — он поднялся. — Если позволите, я навещу вас завтра.
— Лучше через пару дней, — поспешно поправила она. — На завтра у меня запланировано много процедур.
— Хорошо, договорились. Всего доброго, Вера, — отчеканил он и почти стремительно вышел из палаты.
Подчёркнутая вежливость и холодность в голосе ясно показали, насколько сильна его обида. Он ушёл, а она ещё долго сидела неподвижно, не в силах даже шевельнуться, будто всё ещё надеялась услышать его шаги и увидеть его в дверях.
Но звук его стремительной походки давно затих в коридоре. Надежды на возвращение не было. Тяжело вздохнув, Вера осторожно легла, понимая, что сегодня ей вряд ли удастся уснуть. И виной тому была не боль в ноге, хотя по мере окончания действия наркоза она становилась всё сильнее. С такой болью Вера научилась справляться много лет назад.
Всю ночь она вспоминала Андрея и их короткий роман. Перебирала в памяти каждую деталь и снова и снова спрашивала себя, почему тогда поступила именно так. Интуитивно она понимала: этот вопрос он рано или поздно задаст вслух, а значит, ей необходим внятный ответ.
Тогда, восемь лет назад, она до глубины души испугалась нахлынувших чувств, его юношеского напора, да и осуждения со стороны окружающих. Она была старше его на шестнадцать лет. В принципе, он вполне мог бы быть её сыном.
Однажды Андрей позвал Веру в кино, а после сеанса — в кафе. К их столику подскочила бойкая молоденькая официантка и, посмотрев на них, вежливо, но слишком уж уверенно спросила, обращаясь к Вере:
— Добрый вечер. Я приветствую вас и вашего сына в нашем кафе. Вот меню. Что вам принести до того, как вы определитесь с заказом? Чай, кофе, вода? Что‑нибудь покрепче?
Последние слова она произнесла, откровенно разглядывая Андрея.
— Девушка, мы передумали посещать ваше кафе, — жёстко сказал он, вставая из‑за столика и снимая с вешалки лёгкий плащ Веры.
— Очень жаль. А что случилось? — растерялась официантка, не ожидая такого оборота.
— Дело в вас и в полном отсутствии воспитания, — отчеканил Андрей. — С чего вы решили, что это девушка — моя мама?
— Простите, я не хотела вас обидеть… вы просто так похожи, вот я и подумала… — пробормотала она им вслед.
Настроение было окончательно испорчено, очарование вечера растаяло, словно его и не было.
— Андрей, мне передумалось пить кофе, — тихо сказала Вера. — Пожалуй, не стоит меня провожать. Я доберусь сама.
— Вер, неужели ты всерьёз обращаешь внимание на глупости этой пустоголовой девчонки? — искренне удивился он.
— Нет. Но эта девчонка права, — устало проговорила она. — Я гожусь тебе в матери.
— Ну и что? — горячо возразил он. — Кто вообще решает, какая разница в возрасте между супругами правильная? Кто придумал, что муж обязан быть старше?
— Физиология, — сухо ответила она. — В твоём возрасте парни думают о девочках, отдыхе и весёлых гулянках, а женщина в моём — об отпуске, генеральной уборке и о том, как успеть всё и сразу, имея пару свободных часов между дежурствами. У нас с тобой нет ничего общего. Мужчины взрослеют позже женщин, поэтому брак, в котором муж старше жены, логичнее. Партнёры взрослеют вместе, набираются опыта примерно синхронно.
— Да, я согласен, мы разные, — усмехнулся он. — Я по утрам бреюсь, ты делаешь макияж. Но именно такие браки считаются самыми крепкими: в них партнёры дополняют друг друга.
— Тебе не кажется, что мы слишком часто стали упоминать слово «брак»?
— Нет, не кажется. И меня оно, в отличие от моих ровесников, совсем не пугает. Я хочу быть рядом с тобой всегда — каждый день, каждую минуту.
— Тебе всего восемнадцать, — вздохнула она. — Ты ещё не видел жизни и всех возможностей, которые она может тебе дать.
— Так давай узнаем её вместе, — упрямо сказал он.
— Я думаю, тебе всё‑таки стоит поискать своё счастье в другом месте, — тихо ответила Вера.
Потом был день рождения Андрея, положительный тест на беременность и её твёрдое решение расстаться. Объяснять причины она, разумеется, не стала. Решив, что ему ещё рано становиться отцом, Вера просто исчезла из его жизни и запретила даже пытаться что‑то вернуть.
Жалела ли она о своём решении? Жалела — и не раз, ещё до рождения ребёнка, ещё до того, как все узнали о её беременности. Она видела счастливые пары в коридорах гинекологии, на занятиях для будущих мам, в магазинах для новорождённых. Ей не хватало плеча, на которое можно опереться. И это при том, что за свою жизнь она привыкла справляться с трудностями сама. Тогда она списала всё на гормоны и заставила себя забыть его.
А потом появился на свет Андрюша — и её мир окончательно перевернулся. В этом маленьком человеке теперь был сосредоточен весь смысл: он нуждался в ней больше, чем кто‑либо когда‑либо. Несмотря на планы нанять няню и быстро вернуться к работе, Вера решила посвятить первые годы сыну. Её вызывали только на самые сложные операции и консилиумы.
А затем сын заболел — и все прочие проблемы, сомнения и неприятности отодвинулись даже не на второй, а на сотый план. Постепенно она стала вспоминать отца ребёнка всё реже, а потом поймала себя на мысли, что даже рада: он исчез, оставив ей напоследок такой невероятный подарок.
Проведя ночь в воспоминаниях, Вера смогла уснуть лишь под утро, когда на востоке начал сереть рассвет.
Разбудил её привычный больничный шум. За долгие годы она так свыклась с ним, что уже не представляла жизни без этой суеты. В отличие от многих коллег, пришедших в медицину по меркантильным соображениям, Вера выбрала свою профессию по призванию, по зову сердца. Она искренне считала: работа врача — одна из важнейших. Человек может сам добыть и приготовить себе еду, смастерить одежду, построить жильё. Самостоятельно он не способен лишь вылечить себя — и речь сейчас не о простуде или мелких травмах.
В дверь палаты тихо постучали, и почти сразу вошла медсестра. Видимо, время уже было позднее для утреннего обхода — смена у девушек явно успела поменяться.
— Доброе утро, Вера Андреевна. Как вы себя чувствуете?
— Прекрасно, — улыбнулась она. — Такое ощущение, будто выспалась разом за все ночные дежурства в своей жизни.
— Да, время уже достаточно позднее, — кивнула медсестра. — Ваш лечащий врач решил дать вам возможность отдохнуть. Он заходил к вам во время обхода.
— Который сейчас час? — удивилась Вера.
— Почти полдень.
От неожиданности она резко приподнялась на кровати и тут же снова откинулась на подушку — от резкого головокружения.
— Ничего себе… Сколько же я проспала?
— Не знаю точно, — пожала плечами девушка. — Но свет у вас в палате горел почти всю ночь. Девочки говорили. Вам не спалось? Что‑то беспокоит? Боль усилилась?
— Нет, всё в порядке. Рана, конечно, болит, но в пределах нормы, если так можно выразиться.
— Вам сейчас нужен только покой, — мягко заметила медсестра. — Перелом довольно серьёзный, а в вашем состоянии особенно.
— В моём состоянии? — Вера напряглась, внутренне готовясь услышать очередной неуместный намёк на возраст. — А что не так с моим состоянием?
— Врач сказал, у вас очень хрупкие кости и крайне низкий гемоглобин.
— Пригласите, пожалуйста, моего лечащего врача, — резко сказала она. — И попросите его взять мою историю болезни. Я хочу посмотреть анализы.
— Хорошо, сейчас позову.
Через несколько минут в палату вошёл мужчина средних лет — один из её коллег.
Она ещё не успела запомнить всех: поработать здесь ей довелось всего несколько дней.
— Добрый день, Вера Андреевна. Как ваше самочувствие? Выспались? Я не стал будить вас, вы так крепко спали. Я ваш лечащий врач, Александр Михайлович.
— Спасибо, я в порядке. Но медсестра сказала, что у меня не очень хорошие анализы.
— Да, это так. У вас действительно немного понижен гемоглобин, да и плотность костной ткани снижена, но это возрастные особенности. Думаю, вы, как врач, это прекрасно понимаете. После сорока нужно внимательнее относиться к питанию и оставить диеты подросткам. Вам необходимо полноценное питание, богатое кальцием и железом. Я назначил вам несколько хороших препаратов, но и рацион придётся пересмотреть.
«Спасибо, это я и сама знала. Теперь буду внимательнее относиться к своему здоровью», — подумала женщина, отвечая резче, чем требовала такая доверительная беседа.
Видимо, врач почувствовал, что чуть превысил границы дозволенного вмешательства, но всё же продолжил:
— Вера, вы меня извините, но вам в первую очередь нужно думать о ребёнке. Вы ведь у него единственный родитель. Я не хотел вас задеть, но здоровье — это ресурс, которого у вас не так много. У вас есть родители?
— Нет. И родные, и приёмные давно умерли.
— Тем более. Я не спрашиваю про отца ребёнка, это ваше личное дело, но вам стоит поберечь себя ради сына.
— Вы так говорите про мою анемию и дефицит кальция, словно у меня что-то серьёзное. Я прекрасно себя чувствую, как для своего возраста. Я врач и в состоянии оценить своё здоровье трезво и без предвзятости. Но вы правы, я здесь одна, и ребёнка действительно не с кем оставить. Вам самой не страшно?
— Если бы мне было страшно, я бы не решилась рожать его в тридцать пять. Доктор, спасибо за заботу, но вы несколько перегибаете палку в своём внимании ко мне.
— Хорошо, простите. Но вы хотя бы отцу ребёнка сообщите, где вы и ребёнок. Такая перестраховка вряд ли будет лишней.
— А если предположить, что у него нет отца? Или он не готов к ответственности, которая приходит вместе с рождением ребёнка?
— Он женат?
— Нет. Он просто слишком несерьёзен.
— Он знает о существовании сына?
— Нет.
— И вы считаете, что у него нет такого права — знать?
— Колlega… да, вы психолог? В больнице настолько нехватка кадров, что травматолог совмещает сразу две столь разные ставки? — Вера попыталась перевести разговор в шутку и сменить тему.
— Я вас понял, — улыбнулся доктор, поднимаясь со стула. — Если у вас нет жалоб по моему… — он подчеркнул это слово, — профилю, я пойду. Если что-то понадобится, зовите медсестру.
Он ушёл, а Вера задумалась. Действительно, имела ли она право не сообщать Андрею о ребёнке? Тогда ей казалось, что он сам ещё ребёнок, и ему рано принимать на себя ответственность. Теперь же прошло больше семи лет. У него появилась своя жизнь, работа, но семьи он так и не завёл. Может, стоит рассказать ему об Андрюше и посмотреть, к чему это приведёт?
В конце концов, она никогда особенно не мечтала о детях, а Андрюша в её жизни всё-таки появился, и это материнство сделало её по‑настоящему счастливой. Она принадлежала к тем редким матерям, которые рожают не «для себя», а для того, чтобы маленький человек жил, любил жизнь, познавал её и умел ею наслаждаться.
Она не сюсюкалась с сыном, объясняя простыми словами сложные процессы. Постоянно давала ему право выбора и возможность самостоятельно принимать решения, показывая разные варианты. Он рос самостоятельным, ответственным, думающим и открытым ребёнком. Даже воспитатели в детском саду удивлялись его недетской рассудительности. Некоторые осуждали Веру за эмоциональную сдержанность, но ей казалось, что чрезмерная эмоциональность только мешает в жизни.
Всегда она была уверена: этот маленький человек — только её малыш, её творение, её гордость. Она почти не сравнивала его с отцом, не искала общих черт или привычек. Дело было не в краткости их романа, просто она привыкла к мысли, что сын — только её. И вот теперь отец ребёнка вновь появился в их жизни, и Вера впервые отчётливо увидела, насколько Андрюша на него похож: та же мимика, волосы, телосложение. В маленьком городке быстро заметят это сходство и сделают выводы.
Прежде чем это случится, Вере предстояло решить, хочет ли она, чтобы в жизни сына появился папа, или нет. На размышления у неё было две недели — столько она должна была провести в больнице. На этом настоял лечащий врач, чтобы Вера не нагружала больную ногу домашними делами. Да и за Андрюшей было кому присмотреть.
За несколько дней мальчик стал любимцем отделения. Он помогал медсёстрам раздавать лекарства, напоминал маленьким пациентам о назначенных процедурах и каждый день приходил к маме с отчётом.
— Мамочка, я тут понял, кем хочу стать, когда вырасту.
— Я очень рада. И кем же?
— Детским доктором.
— Очень хорошая профессия, но и очень ответственная. Маленький пациент не всегда может объяснить, что у него болит, да и взрослые не всегда слышат детей, из‑за чего начинают неправильное лечение. Почему ты выбрал именно эту профессию?
— Ну, а что там сложного? Послушал, температуру померил, горлышко посмотрел — и всем одно и то же лекарство назначил. А дети полежали-полежали в палатах и выздоровели.
— А разве всем детям одно лекарство дают?
— Нет, разное. Одним красненькие таблеточки, другим беленькие, некоторым сиропчик или уколы. Их жалко, — закончил малыш.
— А как ты думаешь, почему лекарства разные?
— Потому что не всем нравятся уколы.
— Значит, есть те, кому нравятся?
— Нет, таких я не видел. Все от них плачут.
— Значит, лекарства выбирают не дети?
— Наверное, нет.
— Наверное, им доктор говорит, какое нужно лекарство. А как доктор решает, кому какое?
Мальчик на минутку задумался и радостно воскликнул:
— Понял! У них разные болезни, поэтому и таблетки разные.
— Молодец. А разве тебе этого в детском отделении не рассказывали?
— Нет, я не спрашивал. Я же взрослый. Вдруг подумают, что я дурачок.
— Тот, кто спрашивает, не дурачок. Дурачок — тот, кто делает, не зная, как правильно. Учиться и узнавать новое не стыдно. Чем ещё ты там занимаешься? Все говорят, какой ты молодец, как всем помогаешь.
— Да у меня там дел невпроворот. Даже в палате посидеть некогда, книжку почитать или поиграть.
— А во что ты играешь? Мы ведь из дома ничего не брали.
— Это мне Андрей принёс.
Вера напряглась, предчувствуя неладное.
— Какой Андрей?
— Который нас нашёл и в больницу привёз. Ты что, забыла? Ну, ма-ам…
— Я не забыла. Я не понимаю, зачем он к тебе приходил.
— Просто в гости. Он сказал, что и к тебе заходил.
— И сколько раз он у тебя был?
— Каждый день приходит. Вкусняшки приносит, книжки, раскраски, конструктор. Мам, он такой классный конструктор принёс! Я таких крутых давно не видел. Представляешь, он тоже в детстве любил собирать лего-машинки.
«Ну вот, началось», — Вера тяжело вздохнула. Похоже, Андрей уже успел сложить два и два и догадаться, чей это сын. Теперь ей предстояло аккуратно признаться: отнекиваться не было смысла.
— Здорово. Но ты знаешь, очень многие мальчики в детстве обожают машинки.
— Нет, не все, — уверенно возразил Андрюша.
— У нас мальчика вчера привезли, так он целый пакет динозавров принёс. Таких разных, каких я в жизни не видел. И он всех по именам знает, представляешь? Мне тоже они понравились. Я даже выучил некоторых: диплодока, трицератопса, ихтиозавра.
— Какие сложные названия. И как ты умудрился их запомнить?
— Я весь день учил. А он всех-всех знает и мне про них рассказывает. Ты мне купишь про них книжку?
— Конечно, купим, как только я поправлюсь.
Похоже, начинался период нового увлечения. Вера радовалась каждый раз, когда сын так загорался чем‑то. У него было множество интересов, которые она старательно поддерживала и развивала. На какие‑то кружки и занятия они ходили вместе — Вере было по‑настоящему любопытно всё, что нравилось её мальчику. Она была ему лучшим другом и поэтому полностью разделяла его увлечения.
Приближался день выписки. Вера уже уверенно передвигалась на костылях, а в ближайшие дни ей обещали снять гипс. Она сама попросила выписать её пораньше: от безделья она буквально сходила с ума. Бродила по отделению, знакомилась с коллегами, пролистывала истории болезней, заглядывала в своё отделение. Две недели тянулись долго, но оказались полезными: Вера смогла взглянуть на работу больницы изнутри, глазами пациента, и заметить слабые места в организации.
Все эти дни она ждала, что Андрей снова заглянет к ней, как приходил к Андрюше. Вера даже продумала, как именно скажет ему, что он — отец мальчика. Но Андрей так и не появился: видимо, его задело то, что она его тогда не узнала.
Однако однажды вечером сын неожиданно заговорил о нём:
— Странно… Андрей ко мне уже пару дней не приходит, хотя обещал каждый день приходить. Может, у него с работой не получилось?
— Нет, он говорил, что будет приходить, несмотря ни на что. Он же лесник, ему, наверное, нельзя надолго отлучаться. Правда, я толком не понимаю, чем лесник занимается.
— Он присматривает за животными, зимой их подкармливает, следит, чтобы браконьеров не было. Работа у него очень интересная, он мне рассказывал.
— Здорово. Ну вот, значит, занят. Не волнуйся.
— Но я волнуюсь…
Вера сразу заметила, что с сыном происходит что‑то неладное. К вечеру у мальчика внезапно поднялась высокая температура, начался бред. Андрюша метался в лихорадке, бормоча что‑то о лесе, зверях и ловушках. При этом никаких других симптомов — ни хрипов, ни покраснения в горле — не было.
Оставаться с ребёнком одной в таком состоянии ей казалось рискованным. Вера была отличным специалистом и прекрасно знала, как лечить чужих детей, но за своего всегда переживала в десятки раз сильнее. Тем более раньше ничего подобного с Андрюшей не случалось. Она решила вызвать скорую.
Бригада приехала минут через десять. Врач, узнав Веру, удивился, что детский врач не справилась с «обычной» лихорадкой. Но, когда жар не удалось сбить даже инъекцией, он без колебаний решил везти мальчика в больницу.
Всю ночь дежурный врач возился с маленьким пациентом, подбирая лекарства и дозировки. Лишь под утро температура начала снижаться. Андрюша перестал метаться, замолчал о странных лесах и ловушках. Препараты подействовали, и ребёнок наконец заснул.
Вера, едва держась на ногах от усталости, попросила у дежурной медсестры кофе. Та была заплаканной, и Вера не могла этого не заметить.
— Что случилось? — осторожно спросила она.
— Да ничего особенного… — Девушка попыталась улыбнуться. — Просто сегодня на скорой привезли нашего молодого егеря. Помните, он к вам приходил, вас в лесу нашёл…
Вера почувствовала, как подкашиваются ноги уже от первой фразы.
— Да, конечно, помню. Что с ним?
Но медсестра, кажется, не услышала вопроса, увлечённо продолжая:
— Он же и к Андрюшке каждый день заходил. Мы все умилялись, как они подружились. И похожи ведь… Надо же, какое совпадение!
— Маша, что с ним? — перебила Вера, заставляя девушку наконец ответить прямо.
Вера уже с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. Ей всё время крутилась в голове одна мысль: такой молодой, всего двадцать семь… Господи, как же его жалко.
— Маша, что с ним? — Вера вцепилась девушке в плечи и резко её встряхнула.
Крик и боль, кажется, подействовали отрезвляюще: Маша посмотрела на Веру ясным, словно только что проснувшимся взглядом.
— Он в реанимации. Несчастный случай… — выдохнула она. — Говорят, на него зверь напал какой‑то. Он жив? Какие шансы?
— Жив, но шансы так себе, — Маша сглотнула. — Крови, говорят, много потерял.
Реанимация находилась в том же корпусе, только этажом ниже. Вера до этого и не подозревала, что способна так резво нестись вниз по лестнице на сломанной ноге. В голове упрямо стучала одна фраза: он не умрёт. Не имеет права умереть, пока не узнает, что Андрюша — его сын.
Она внезапно вспомнила, что у них с Андреем одна группа крови. Тогда, в самую их первую встречу в больнице, именно она об этом и сказала. Неуклюжий, угловатый подросток отнёсся к совпадению как к знаку судьбы — что ж, похоже, так оно и вышло.
Нападения дикого зверя с такими тяжёлыми последствиями случались редко даже для их маленького таёжного городка. К тому же молодого егеря здесь знали многие, несмотря на его замкнутость. Поэтому, когда врачи поняли, что срочно нужна донорская кровь, людей, согласных помочь, нашлось немало.
Когда Вера доковыляла до кабинета забора крови, там уже толпился народ. Среди добровольцев оказался и её лечащий врач. Завидев Веру в дверях — без костылей, на загипсованной ноге, — он буквально рванул к ней, подхватил под руку и почти силком усадил на ближайший стул.
Усадив её, как тряпичную куклу, мужчина опустился перед ней на корточки и заговорил тихо, но жёстко, сдерживая раздражение:
— Вера, вы в своём уме? Что вы творите? Вам ещё минимум неделю на костылях ходить. Хотите, чтобы кость неправильно срослась, и мне пришлось ломать вам ногу заново?
— Я не могу не помочь, — упрямо прошептала она. — У нас с ним одна группа крови.
Лицо Веры было белее простыни. Видимо, пока она неслась по лестнице, боль просто перестала существовать. Врач сразу понял, о ком речь, и его голос стал ещё резче:
— Да ты с ума сошла, что ли, — сорвался он на «ты». — Какая из тебя сейчас донор? У тебя гемоглобин и так на нуле, ты для мыши кровь сдать не можешь, не то что для мужчины. Совсем себя угробить решила?
— Я должна… — Вера судорожно втянула воздух. — Он должен жить.
— Да, он молодой парень, и ему, конечно, надо жить, и, разумеется, его жалко, — врач говорил твёрдо, чётко расставляя акценты. — Но он в хороших руках, с ним работают специалисты. Желающих сдать кровь и без тебя больше, чем достаточно. Вер, нельзя ставить свою жизнь на кон ради пациента.
В этот момент до него, похоже, наконец дошло, почему Вера сорвалась и примчалась сюда в таком состоянии. Строгая, собранная, всегда уверенная в себе женщина-врач не стала бы на сломанной ноге нестись сдавать кровь для первого попавшегося пострадавшего. На то должна быть другая, очень серьёзная причина.
— Вер, кто он тебе? — мягче спросил он. — Ты же его знаешь, да?
Вера не смогла вымолвить ни слова, но по её взгляду он понял всё без объяснений. Похоже, именно тот самый человек, о котором они совсем недавно говорили. Он знает? Догадался? Главное сейчас — одно: он не имеет права умереть. Не так. Не сейчас.
— Помогите ему, прошу… — губы Веры дрогнули.
— Вера, с ним уже работают врачи, — спокойно ответил он. — Он в критическом состоянии, но ситуация стабильная. Где Андрюша?
— Здесь, — она устало прикрыла глаза. — Всю ночь у него была температура, лихорадка. Метался, бредил… И Андрея как раз ночью привезли. Такое ощущение, будто у них какая‑то связь.
— Что с ним случилось, знаешь? — уточнил врач.
— Кабан напал, — Вера с трудом заставила себя говорить. — В капкане поросёнка нашёл, решил вытащить. Похоже, папаша этого поросёнка не стал вникать, спасает он малыша или наоборот…
— У Андрея распорота брюшная стенка, большая кровопотеря, — продолжил за неё он, переходя на профессиональный тон. — Пришлось удалить часть кишечника. Скорее всего, его вертолётом отправят в областную больницу. Сейчас его более‑менее стабилизировали, но там и оборудование другое, и специалисты нужные есть. Кровь я уже сдал. Пошли, провожу тебя. Тебе здесь сейчас делать нечего.
Вера послушно поднялась. Вся её ярость, весь тот бешеный запал, что гнал её по коридорам, внезапно куда‑то исчезли. Остались только дикая усталость и опустошение.
Когда они поднялись на лифте в травматологию, Вера попыталась возразить, но получилось вяло:
— Мне нужно в детское, к сыну…
— Я сам сейчас туда зайду, всё узнаю, — перебил её врач. — А ты — снова к нам. Вернусь, пойдём на рентген, посмотрим, что ты со своим переломом натворила.
— А можно… с ним полететь? — тихо спросила она.
— Нет, Вер, — он говорил с ней, как с ребёнком. — С ним полетит бригада врачей. Там ему будет лучше.
Снимок показал: её подвиги на лестнице обернулись смещением отломков, и теперь ей предстоял повторный перелом — только на этот раз уже под контролем хирурга. А дальше — новый гипс и всё те же четыре больничные стены.
Единственной хорошей новостью было то, что из детского отделения позвонили и сообщили: Андрюше стало легче, температура спала, он проснулся и попросил пить. Педиатр так и не смог толком объяснить ночное состояние ребёнка, но решил оставить мальчика в отделении под наблюдением.
Следующие три недели Вера жила так, словно смотрела страшный фильм на бесконечном повторе. Опять больница, снова костыли, Андрюша, которого договаривались приводить к ней в палату как к гостю. Только теперь его рассказы были вовсе не весёлыми. Откуда‑то он уже знал, что его давний друг лежит в больнице и что его жизнь висит на волоске. Мальчик стал мрачным и замкнутым, ничто не радовало его по‑прежнему.
После выписки Вера пыталась выяснить, как чувствует себя Андрей, но все сведения, которые до неё доходили, были обрывочными и противоречивыми, словно кто‑то специально путал следы. Даже Саша, её лечащий врач, с которым за это время сложились почти дружеские отношения, уклонялся от прямых ответов и уводил разговор в сторону.
В конце концов Вера решила действовать сама. Она узнала, в какую именно больницу перевели пострадавшего, и купила билеты на поезд. Она прожила без него почти восемь лет, и только теперь до конца осознала, как ошибалась. Тогда она боялась чужих осуждающих взглядов, боялась разговоров, пересудов. Сейчас же её пугало только одно: не успеть сказать ему всё то важное, что должно было быть произнесено ещё тогда и повторяться все последующие годы.
Даже если он уже догадался, что Андрюша — его сын, она хотела сама рассказать, как ждала этого ребёнка, каким чудесным он рос, каким светлым оказался мальчиком. Хотела, чтобы он, так же как и она, гордился сыном. Чтобы остался рядом и дальше — другом, наставником, опорой. Чтобы однажды, говоря о нём, мальчик мог прямо и без стеснения сказать: «Это мой папа».
Своего отца Вера так назвать не могла. Не то что гордиться — ей вообще не хотелось ни говорить о нём, ни видеть его. Она считала, что он сам виноват во всех своих бедах. Осознавая, как много у неё самой отцовских черт, ещё девчонкой она пыталась выжечь в себе всё, что напоминало об этом человеке. Возможно, именно поэтому когда‑то решила, что никогда не выйдет замуж.
Ей казалось, что все мужчины одинаковы. Она никого не подпускала достаточно близко и не давала возможности доказать обратное. Вокруг себя она выстроила высокую стену холодности и равнодушия, о которую разбивались в прах любые попытки ухаживаний. Так всё и шло до тех пор, пока в её жизни не появился Андрей.
Он каким‑то непостижимым образом обошёл её оборону и оказался ближе всех, кто был до него и после. Несмотря на значительную разницу в возрасте, им вместе было удивительно легко. У них нашлось множество общих тем, интересов и увлечений. Теперь, оглядываясь назад, Вера ясно понимала: ей тогда просто не хватило капли смелости. Чуть большего шага навстречу — и, возможно, она узнала бы, что такое нормальная семья. А её сын рос бы рядом с настоящим мужчиной.
За последние месяцы, проведённые в этом городе, Вера почти не работала. Сначала заболел Андрюша, потом она сама сломала ногу, затем — повторный перелом и вновь болезнь сына. Коллеги уже всерьёз начали забывать, что им назначили нового заведующего отделением. Её обязанности безупречно исполнял молодой специалист, пришедший в больницу несколькими годами раньше, и больница, похоже, вполне успела к этому привыкнуть.
Для должности заведующей де-юре у неё не хватало опыта, а вот де-факто — вполне. Вера видела, что в коллективе к ней относятся настороженно, но пока не понимала, как правильнее себя повести. Однажды она подслушала разговор двух молодых сотрудниц, одну из которых, Нину, уже заметила в день оформления на работу.
— Нет, ну эта новая завидущая совсем стыд потеряла. Одни больничные. То сын у неё болеет, то саму в лес понесло. Под полтинник, а всё туда же — гулять ходит.
— Нина, брось. Ты бесишься, потому что твой Андрей их с сыном спас, а потом всё время к мальчику в гости ходил. К тебе-то он так не бегал, а к ней аж ночью пришёл — красивый, наглаженный, побритый.
— Мне совершенно всё равно, к кому он бегает и для кого рядится. Она просто стыд потеряла. Вообще работать перестала. Хотя нет, она и не начинала. А я вот слышала, что она ночью приковыляла, когда весь персонал собрался для Андрея кровь сдавать. Представляешь? Он её спас в лесу, а она рвалась спасти его. Боже, вот это стыд! Как можно так позориться?
Казалось, Ниночка любые действия Веры воспринимала в штыки.
— Нин, брось! Твоя ревность уже из космоса видна. Ну не нужна ты ему. Он тебя в упор никогда не видел. А её он спас. Вот и приходил. Вряд ли между ними что-то есть.
— Ты себя послушай! Какая ревность? К кому? К этой сушёной вобле? Мне совершенно всё равно, кто к ней приходил, но она позорит себя и больницу.
— Да не сделала она ничего такого.
Вера слушала и испытывала смешанные чувства. С одной стороны, было обидно: её обсуждали и осуждали коллеги, хотя она ничем не заслужила этого. С другой — слегка льстило, что её к кому-то ревнуют. Всё это снова заставило думать о нём, вспоминать прошлое и жалеть о том, что так и не случилось.
Под впечатлением от того, что произошло с Андреем, она старалась не думать о том, что с момента их расставания прошло много лет. Он изменился, повзрослел и по-прежнему был на неё обижен. Первым попытался заговорить, но она снова струсила и оттолкнула его. То, что он стал навещать Андрюшу, никак не доказывало, что он догадался.
Он мог приходить к мальчику просто потому, что спас их, любил детей — да и Бог знает, по какой ещё причине. Может быть, до этого ему ни разу не приходилось спасать чью-то жизнь. Вера хорошо помнила, как впервые спасла ребёнка. Случай вышел совсем негероический. Это была практика в больнице, в детском отделении. Маленькая девочка Вика подавилась конфетой.
Случай рядовой и ничем особо не примечательный, однако помочь ребёнку смогла именно Вера. Родители Вики ещё несколько раз пытались отблагодарить молодого врача и долго при встрече благодарили её. Вера помнила это особое чувство, когда от тебя зависит чужая жизнь — тем более, если это жизнь ребёнка. Всё то время, пока маленькая Вика лежала в больнице, Вера заходила к ней в палату и приносила небольшие подарки. Девочка казалась ей особенной.
Что, если внимание Андрея к её сыну было всего лишь таким же участием к судьбе спасённого ребёнка? Может, она сама всё нафантазировала — под влиянием лекарств, страха за сына, одиночества или от отсутствия личной жизни?
Может, ей давно следовало вновь стать той самой железной, непроницаемой леди, от которой за сотню метров веяло холодом и безразличием. Однако, несмотря на все сомнения, она старалась мыслить позитивно, складывая в чемодан самое необходимое для поездки. Андрюша молча наблюдал за её сборами до тех пор, пока не понял, что мама собирается ехать без него.
В этот момент он устроил первую в своей жизни настоящую истерику. Он кричал, плакал, топал ногами и требовал, чтобы мама взяла его с собой. Никакие уговоры и убеждения не действовали. Он хотел поехать к своему другу. Непривычная без серьёзной причины отказывать ребёнку, Вера растерялась. Она даже не рассматривала такую возможность, ведь было неизвестно, как чувствует себя его отец.
— Сынок, я хотела поехать всего на денёк, узнать, как он себя чувствует, и всё. Я даже нигде останавливаться не буду. Мне, возможно, даже негде будет нормально поесть.
— Ну и что? Я уже взрослый. Смогу один день нормально не поесть. Я хочу к нему поехать, мама. Помнишь, когда я заболел, и ты меня в больницу отвезла?
— Конечно, помню. Я тогда очень сильно за тебя испугалась.
— Так вот, мне тогда сон снился, но казалось, что всё взаправду. Я видел Андрея: как он шёл по лесу, как заметил маленького кабанёнка и пытался вытащить его из капкана. А потом я увидел, что бежит взрослый кабан. Я кричал, кричал, но Андрей меня не слышал. Мне страшно было, я плакал, а он всё пытался вытащить поросёнка из капкана, даже когда его папа уже напал. Я видел, что у него на спине уже была рана.
У Веры по спине пробежал холодок, волосы встали дыбом.
— Андрюш, ты уверен? В это же самое время с Андреем произошло несчастье.
Вера решила, что мальчик кое-что додумал: он уже несколько раз слышал историю о том, что случилось в лесу. Дети часто накладывают одно событие на другое, переплетая вымысел и реальность. Однако он сказал, что рана была на спине, а об этом знали единицы: все говорили в основном о самой тяжёлой, опасной ране на животе. Вера не верила в мистику и чудеса, но сейчас ей действительно стало не по себе.
Похоже, между ними и правда существовала какая-то связь, и отрицать её Вера уже не могла.
— Хорошо, я возьму тебя с собой. Но ты должен пообещать, что будешь вести себя как взрослый. Никаких истерик, слёз, недовольного нытья. Мы едем всего на пару дней и не на отдых, а в важную поездку. Нам нужно узнать, как он себя чувствует.
И тут мальчик задал ей вопрос, которого она боялась больше всего — потому что не знала ответа.
— Мамочка, а почему ты так волнуешься за Андрея?
Пока Вера судорожно подбирала слова, сын ответил сам:
— Наверное, потому, что он нас спас, и ты теперь считаешь его своим другом.
Вере ужасно хотелось рассказать сыну правду, но она не решилась. Во‑первых, было неизвестно, как себя чувствует мужчина и выживет ли. Во‑вторых, Вера не представляла, как он отреагирует на новость о том, что у него есть сын. Конечно, было видно, что они с мальчиком подружились. Но как он отнесётся к откровению, когда узнает?
Она решила, что проблемы нужно решать по мере их появления. Сейчас её неудержимо тянуло туда, где был он. И она решила не сопротивляться этому.
Вечером они с сыном сели на поезд. Вера специально выбрала ночной рейс, чтобы хоть немного выспаться, однако так и не смогла сомкнуть глаз. Андрюша немного посидел, полистал книгу, но вскоре стал клевать носом и крепко уснул.
Вера любила поезда. Мерный стук колёс успокаивал и приводил мысли в порядок. Хотелось бесконечно сидеть и смотреть вдаль — на пролетающие мимо деревья, станции, крошечные деревеньки. Сейчас ей совсем не хотелось задумываться о том, что её ждёт завтра: что скажут врачи, какие дадут прогнозы, как он воспримет её приезд и новость о своём отцовстве. Она твёрдо решила рассказать ему всё, но даже мысленно не хотела представлять его реакцию.
Поезд прибыл рано утром, с первым рассветом. Вере не хотелось будить сына, который так мирно спал, но проводница предупредила, что стоянка всего десять минут. Сойдя с поезда, они направились в здание вокзала: в такой ранний час по городу ещё не ходил даже общественный транспорт.
Сын был вялый и неразговорчивый, но держался стойко — не жаловался и не плакал.
Два часа они просидели на вокзале, дожидаясь, когда город окончательно проснётся и можно будет отправиться навестить Андрея. За это время им довелось увидеть несколько отправлений и прибытия поездов. Верно говорят, что вокзал видел больше искренних поцелуев и объятий, чем ЗАГС. Вера наблюдала, как люди по-настоящему радуются, встречая близких, и как искренне печалятся, провожая родных на поезд.
За свою немалую жизнь ей не раз приходилось ездить по железной дороге, встречать и провожать кого-то на вокзале, но раньше она не придавала этому особого значения. И только теперь поняла, как это здорово — приезжать и видеть на перроне знакомое лицо, человека, который ждал и переживал.
Наверное, она слишком привыкла жить в закрытом режиме, прятаться от людей, чувств, переживаний. Пожалуй, иногда стоило позволять себе искренне грустить или радоваться, испытывать сильные, неподдельные эмоции.
С вокзала они отправились в медицинский центр, куда Андрея перевели из их небольшого городка. Судя по последним новостям, его состояние удалось стабилизировать, однако по‑прежнему сохранялась угроза сепсиса. Кроме того, он потерял много крови. Больше всего Веру тревожило, что коллеги, которые лечили его и занимались транспортировкой в областной центр, упорно отмалчивались и почти ничего ей не рассказывали.
Она понимала: причина была проста — они её почти не знали и потому не спешили доверять.
— Мам, а может, нам всё-таки вернуться в Москву? — неожиданно произнёс сын, пока они ехали в троллейбусе.
— Зачем? Тебе здесь не нравится?
— Нет, этот город мне совсем не понравился. Во‑первых, у меня тут нет друзей. Во‑вторых, с нами здесь всё время что-то плохое случается. В‑третьих, я хочу домой, в свою комнату.
— Сынок, но там ты постоянно болел, а здесь лес, чистый воздух, природа.
— А я могу жить в городе и постоянно пить лекарства, например.
— Можешь, но зачем мучить своё здоровье, если можно обходиться без препаратов? Мы разговаривали с Андреем, он говорил, что тоже раньше жил в Москве, а потом переехал в этот город, но всё равно хотел вернуться. Давай и мы уедем.
— Давай сначала к нему сходим, а потом решим, переезжать нам или остаться.
— Хорошо. Но если что — я хочу обратно.
В больнице им сообщили, что Андрея уже давно вывели из реанимации в обычную палату. Он был слаб, но молодой организм и огромное желание жить сделали своё дело: парень быстро шёл на поправку, и его недавно перевели в общее отделение.
Посещение разрешалось только для членов семьи, поэтому Вере пришлось немного схитрить: она представилась его старшей сестрой. Был соблазн назваться женой, но ей показалось, что в эту версию никто не поверит. К тому же, объяснить разные фамилии намного легче, когда речь о «сестре».
— Хорошо, проходите, — сказала медсестра, — но вам нужно надеть бахилы и халат.
— А вы не могли бы одолжить мне халат? Мы всего на день приехали, не знали, что он понадобится. Разве вы не знаете, что в больницу нельзя в уличной одежде?
— В больницу вообще посторонним нельзя. Но вас это, похоже, не смущает, — пробормотала Вера.
— Тётенька медсестра, мама знает, какие в больнице порядки. Она сама врач, — с гордостью сообщил Андрюша.
— Правда? Тем более вам это должно быть известно. А вы какой врач?
— Я детский хирург.
— Как здорово. Ладно, как коллеге, дам вам халат. Только, пожалуйста, ненадолго.
— Спасибо вам большое.
Вера с сыном без труда нашли нужную палату. Идя по коридору, она ещё раз порадовалась, что взяла Андрюшу с собой: присутствие сына придавало ей храбрости и уверенности. Одна она, скорее всего, уже давно развернулась бы и ушла, так и не решившись объяснить, зачем приехала и что заставило её сорваться в этот город.
Увидев номер нужной палаты, мальчик радостно сорвался с места и, не постучав, влетел внутрь. Вера не успела опомниться и только поспешила следом. Палата почти пустовала: видимо, остальные пациенты вышли на прогулку — погода к этому располагала. На кровати у окна, в самом дальнем углу, сидел Андрей.
Андрюша налетел на него, не притормаживая и не давая опомниться: он так радовался встрече с другом, что не мог сдержать эмоций. Увидев мальчика, Андрей искренне просиял. Вера тихо подошла и остановилась у двери, боясь спугнуть магию момента. Эти двое и правда были связаны на каком‑то особом, понятном только им уровне.
Они говорили разом, перебивая друг друга, задавая и тут же обрушивая новые вопросы, совсем не замечая никого вокруг. С разрешения медсестры они троём отправились гулять по территории больницы.
— Я очень рад, что вы приехали. Честно, — сказал Андрей. — Я ждал, что вас пустят ко мне ещё там, в первой больнице, но меня перевели сюда.
— В ту ночь, когда с тобой случилась беда, у Андрюши резко поднялась температура, — тихо произнесла Вера. — Потом он рассказал, что видел сон, в котором на тебя напал кабан.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. При этом он знал то, чего ему никто не мог рассказать… Андрей, я должна сказать тебе кое‑что важное. Очень прошу, не перебивай, иначе я снова передумаю. Андрюша — твой сын.
Ей показалось, что с души наконец свалился тяжёлый камень. Она посмотрела на Андрея и увидела, что он улыбается.
— Я знаю. Вернее, понял, как только его увидел. Он же моя копия. А когда стал к нему приходить, убедился окончательно. Но я рад, что ты сама решила сказать мне об этом. Он, кстати, всё просится обратно в Москву — город ему не понравился.
Вера поспешила увести разговор в сторону: она просто не знала, что дальше говорить.
— Он говорит, что хочет домой. Честно говоря, я его понимаю.
— Я тоже хочу вернуться, — отозвался Андрей. — Тайга меня не приняла. Видимо, я слишком привык к городской жизни.
Он резко остановился, повернулся к ней лицом:
— Вер, давай без шуток. У нас с тобой есть ребёнок. Мы почти восемь лет потеряли, хотя могли жить как нормальная семья. Давай прекратим этот маскарад и поженимся. Ни ты, ни я так и не смогли построить семью с кем‑то другим. Какой смысл дальше мучить себя и ребёнка? Я всё равно теперь буду в твоей жизни постоянно.
— Но я же старая… Тебе это ещё не надоело? — попыталась возразить она. — Мне кажется, ты и сам давно перестал воспринимать мой возраст как серьёзное препятствие.
— Я хотела сказать, — медленно начала Вера, — что переехала поближе к чистому воздуху ради ребёнка, старалась сделать как лучше для его здоровья. Но мне тоже хочется домой, в столицу. Мы постараемся создать для Андрюши такие условия, чтобы его здоровью ничто не угрожало. Сначала только нужно решить, как сказать ему, что ты — его отец.
— Предоставь это мне, — спокойно ответил Андрей и направился к мальчику, который с увлечением наблюдал за белкой на ветке раскидистого кедра.
Вера не слышала их разговора, но увидела, как сын вдруг расцвёл, а потом с радостным визгом бросился Андрею на шею.
«Прекрасное начало, — подумала Вера. — Надеюсь, дальше всё пойдёт так же легко».