- Мама, ты понимаешь, что это уже не просто разговор? Мы с Колей всё решили.
Галина Петровна стояла у окна и смотрела на двор. Там, под старой яблоней, качалась верёвка от давно снятых качелей. Дочь говорила что-то ещё, но слова долетали как сквозь вату.
- Галь, ты меня слышишь вообще?
- Слышу, Света. Слышу.
- Тогда повернись ко мне.
Она повернулась. Светлана стояла посреди кухни в своём городском пальто, которое так и не сняла с порога, и держала в руках телефон. Наверное, уже приготовила какие-то цифры, какие-то доводы. Она всегда так делала: приходила с готовыми ответами на вопросы, которые мать ещё не успевала задать.
- Мы нашли хорошее место, - сказала Светлана. - Не казённое, не пугайся. Там небольшие комнаты, своя мебель, можно привезти вещи. Там есть сад.
- У меня есть сад.
- Мама.
- Что, мама? Я говорю: у меня есть сад. Вот он, за окном. Я в нём сорок лет копаюсь.
Светлана положила телефон на стол. Это был жест примирения, Галина Петровна это знала. Дочь садилась напротив, складывала руки.
- Послушай. Тебе семьдесят два года. Ты одна в этом доме. Прошлой зимой ты упала на крыльце и пролежала два часа, пока соседка не увидела.
- Нога сама прошла.
- Мама, ты могла замёрзнуть.
- Но не замёрзла же.
Светлана смотрела на неё долго. Потом встала, подошла к чайнику, включила его. Это тоже был знакомый жест. Когда слова заходили в тупик, дочь начинала что-то делать руками.
- Коля говорит, что дом можно сдать. Деньги пойдут на пансионат, и ещё останется.
- Сдать мой дом.
- Или продать. Если ты сама захочешь.
Галина Петровна снова посмотрела в окно. Яблоня была старая, в этом году почти не плодоносила. Но она её всё равно не собиралась рубить.
- Света, - сказала она тихо, - ты помнишь, как папа посадил эту яблоню?
- Мама, не надо.
- Тебе было четыре года. Ты стояла рядом и всё время лезла руками в лунку. Папа смеялся.
- Я помню.
- Нет. Ты не помнишь. Ты думаешь, что помнишь, потому что я рассказывала.
Чайник закипел. Светлана налила воду в кружки, поставила перед матерью. Они помолчали. За окном прошла кошка соседки Клавдии. Остановилась, посмотрела в стекло и пошла дальше.
- Я никуда не поеду, - сказала наконец Галина Петровна.
- Хорошо, - ответила Светлана. И по тому, как она это сказала, мать поняла: разговор не закончен. Он только начался.
Светлана уехала в тот же вечер. Они распрощались у калитки, как обычно, и дочь долго смотрела на дом с улицы, будто что-то запоминала или измеряла. Галина Петровна это заметила, но ничего не сказала.
Ночью она долго не могла заснуть. Лежала и смотрела в потолок. Потолок был старый, с трещиной в углу, которая появилась ещё при советской власти и с тех пор не увеличивалась и не исчезала. Как многое в этом доме. Просто было и было.
Она стала думать о том, с чего вдруг Света заговорила об этом сейчас. Прошлой зимой, говорит, ты упала. Но прошлая зима была восемь месяцев назад. Если бы дело было только в падении, почему ждали до осени? Значит, что-то ещё. Значит, что-то случилось, о чём Света не говорит прямо.
Это было у дочери с детства. Она никогда не говорила о главном сразу. Сначала обстоятельства, доводы, цифры. Потом, если мать не соглашалась, выплывало настоящее.
Галина Петровна встала, накинула халат и вышла на кухню. Налила себе воды, выпила, стоя у раковины. Потом зажгла свет над плитой. Этого маленького света всегда хватало, чтобы кухня стала живой.
На столе лежал телефон Светланы. Она забыла его.
Галина Петровна взяла его в руки. Экран был тёмный. Она не стала нажимать ничего, просто подержала и положила обратно.
Завтра дочь приедет за телефоном. И они снова поговорят.
Светлана приехала не на следующий день, а через два. Галина Петровна уже начала думать, что дочь нарочно тянет, а телефон, может, вовсе не нужен, у неё наверняка есть другой. Но в четверг утром у калитки остановилась машина, и из неё вышла не только Света, но и Коля.
Зять был высокий, аккуратный, с той сдержанной вежливостью, за которой Галина Петровна так и не научилась понять настоящего человека. Он нёс в руках пакет.
- Привезли кое-что, - сказал он вместо приветствия. - Света говорила, вы любите тот хлеб из «Уютной булочной».
- Люблю, - согласилась Галина Петровна. - Проходите.
Они сели за стол втроём. Коля достал хлеб, сыр, какую-то намазку в баночке. Светлана разливала чай. Всё было мирно, и именно это настораживало.
- Галина Петровна, - начал Коля, когда они немного поели, - мы хотим поговорить открыто.
- Я не против открытого разговора.
- Мы обеспокоены. По-настоящему. Не потому что хотим от вас избавиться, я понимаю, что так может казаться.
- Не казаться, а говориться. Вы говорите именно это.
Коля чуть заметно вздохнул.
- Мы говорим о безопасности. У вас большой дом, один этаж, но всё равно большой. Участок. Вы зимой топите печь.
- Тридцать лет топлю.
- Именно. Тридцать лет. И раньше рядом был Виктор Андреевич.
Галина Петровна поставила кружку на стол.
- Не надо про Витю.
- Мама, - тихо сказала Света, - мы не хотим обидеть. Просто папа помогал. А теперь его нет уже четыре года, и ты справляешься сама. Это очень много.
- Я справляюсь.
- Да. Но я не сплю по ночам, - сказала Светлана. И это прозвучало иначе, чем всё остальное. Без доводов, без цифр. Просто так.
Галина Петровна посмотрела на дочь. Та смотрела в стол.
- Света, ты давно не спишь?
- С той зимы. С того раза, когда позвонила Клавдия Ивановна и сказала, что видела тебя на крыльце. Я ехала и думала... - она не договорила.
- Я понимаю, что ты думала.
- Ты не понимаешь. Ты не можешь понять, что чувствует дочь, когда.
- Могу. Я тоже дочь была.
За столом стало тихо. Коля смотрел в окно. Там ветер трепал последние листья на яблоне.
- Хорошо, - сказала наконец Галина Петровна. - Покажите мне это место. Буду знать, что вы нашли.
Света подняла голову.
- Ты согласна поехать посмотреть?
- Я согласна посмотреть. Это не одно и то же, что согласна переехать. Вы понимаете разницу?
- Понимаем, - сказал Коля.
- Тогда договоримся на следующую неделю. Мне нужно сначала полить теплицу и отнести соседке банки, которые я ей обещала.
Она встала и начала убирать со стола. Разговор был закончен, и она это обозначила спиной. Дочь с зятем переглянулись, она это почувствовала, не видя. Но ничего не добавила.
В воскресенье к ней зашла Клавдия Ивановна. Они дружили уже тридцать лет, со времён, когда обе растили детей и вместе стояли в очередях. Клавдия была моложе на три года, шустрее, громче и в вопросах чужой жизни никогда не знала меры. Но Галина Петровна её любила именно за это. С ней никогда не нужно было угадывать, что на уме.
- Слышала, Светка к тебе зачастила, - сказала Клавдия с порога, стягивая калоши.
- Заходи, чайник горячий.
- Что-то случилось?
- Разговариваем.
- О чём разговариваете? - Клавдия уже сидела за столом и смотрела так, что уходить от ответа было бессмысленно.
- Хотят, чтобы я переехала в пансионат. Говорят, там хорошо.
Клавдия помолчала. Это было необычно для неё.
- И ты что?
- Поеду смотреть на следующей неделе.
- Ну и правильно. Посмотришь. Мало ли.
- Клав, ты же не думаешь, что мне надо ехать?
- Я думаю, что не мне решать.
- Но если бы решала ты?
Клавдия взяла кружку, подержала обеими руками.
- Я бы не поехала. Я бы тут и... Но я и есть я, а ты это ты. Мы разные. У меня вон Петька через забор живёт, зашёл три раза за неделю, всё видит. А у тебя Светка в городе.
- Я не одна. Ты рядом.
- Галь, - Клавдия поставила кружку, - я на три года моложе тебя. И у меня колено такое, что я сама не знаю, как зиму пройду. Ты на меня как на опору не смотри. Я сама гляжу, на что опереться.
Это было честно. Галина Петровна кивнула.
- Тогда что делать?
- Жить, - сказала Клавдия просто. - Пока живётся. А там видно будет.
В среду они поехали смотреть пансионат. Коля вёл машину, Светлана сидела рядом с ним, а Галина Петровна на заднем сиденье смотрела в окно. Город сменялся пригородом, пригород постепенно переходил в другой пейзаж. Леса, поля, ещё леса.
- Далеко, - сказала она.
- Сорок минут, - ответил Коля. - Мы будем приезжать каждые выходные.
Она ничего не ответила.
Пансионат назывался «Тихая гавань». Название Галина Петровна отметила про себя: слишком красиво для того, чтобы быть настоящим. Красивые названия всегда прятали за собой что-то скучное.
Но место было неплохое. Это она признала честно, хотя бы перед собой. Невысокие корпуса, между ними дорожки, скамейки. Деревья, правда, молодые ещё, лет десять, не больше. Сад был, как говорила Света, но сад был чужой.
Директор была женщина лет пятидесяти, в хорошем костюме, говорила ровно и смотрела внимательно.
- Галина Петровна, мы покажем вам всё. Комнаты, столовую, прогулочную зону. Если у вас есть вопросы, задавайте сразу, не стесняйтесь.
- У меня есть вопрос, - сказала Галина Петровна.
- Да?
- Можно ли держать здесь кота?
Директор чуть улыбнулась.
- Кота можно. Если спокойный.
- Он спокойный. Ему двенадцать лет. Звать Степан.
- Хорошее имя.
Они ходили по корпусу долго. Галина Петровна смотрела на всё внимательно. Коридоры были широкие, чистые. В одной комнате сидела пожилая женщина и вязала, не подняв головы. В другой двое играли в карты. По коридору медленно шёл мужчина с палочкой, кивнул им.
В показанной комнате было большое окно. Свет падал хорошо. Шкаф, кровать, кресло у окна, маленький стол.
- Свои вещи можно привезти? - спросила Галина Петровна.
- Конечно. Многие привозят картины, фотографии, посуду.
- А можно привезти занавески? Я не переношу казённых.
- Можно.
Галина Петровна постояла у окна. За ним был тот самый сад. Молодые деревья, ровные дорожки, аккуратные клумбы на зиму укрыты лапником.
- Здесь можно работать в саду? Я имею в виду, самой. Копать, сажать?
Директор переглянулась со Светланой.
- Это нужно обсудить с нашим агрономом. В принципе, желающих привлекают к работе на участке.
- Я не хочу быть привлечённой. Я хочу сама решать, что и где посадить.
- Мама, - тихо начала Светлана.
- Нет, я не капризничаю. Просто уточняю условия.
На обратном пути молчали. Потом Светлана повернулась с переднего сиденья.
- Ну? Что скажешь?
- Скажу: неплохо. Для того, чем является.
- А чем является?
- Местом, где живут люди, которым больше некуда идти.
- Мама, это несправедливо. Там много тех, кто сам выбрал.
- Может, и так. Не знаю. Мне нужно подумать.
- Сколько времени тебе нужно?
- Сколько понадобится, - ответила она. И снова посмотрела в окно.
Дома она первым делом пошла к Степану. Кот сидел на подоконнике, смотрел во двор. Она взяла его на руки, потёрлась щекой о его голову. Он не возражал.
- Степан, - сказала она, - нас хотят переселить.
Кот посмотрел на неё, потом снова на окно.
- Там можно держать котов, - добавила она. - Если спокойные.
Степан зевнул и спрыгнул на пол.
Она засмеялась. Один, в пустой кухне.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Светлана звонила каждый день, спрашивала осторожно, не напрямую. Как здоровье? Как погода? Затопила ли уже? Галина Петровна отвечала спокойно. Здоровье нормально. Погода холодает. Затопила.
На самом деле она думала. По-настоящему думала, без спешки, так, как умела думать только здесь, в этом доме, в этой тишине.
Вот что она знала точно. Дом был не просто домом. Это она понимала и раньше, но сейчас как-то особенно ясно. В каждой его части было что-то от прожитого. Вот эта стена в коридоре: они красили её со Светой вместе в девяносто четвёртом году, когда денег на мастеров не было. Света тогда была в девятом классе, красила старательно, высунув кончик языка. Вот этот подоконник, который Витя чинил пять раз и всё равно он немного кривой. Вот этот крюк в кладовке, на котором висело пальто её матери, пока мать была жива.
Это не сентиментальность. Это что-то другое. Это слой за слоем прожитая жизнь, вросшая в стены. Она не знала, можно ли жить без этого. Она не знала, захочет ли.
Но было и другое. Тоже правда, тоже честно. Прошлой зимой, когда она лежала на крыльце и не могла встать, ей было по-настоящему плохо. Не больно, нога прошла быстро. Плохо по-другому. Она лежала и думала: если Клавдия не выглянет, если никто не придёт. Это был долгий страх. Не за жизнь, а за что-то другое. За то, что никто не узнает вовремя.
И ещё она думала про Свету. Дочь говорила, что не спит. Галина Петровна ей верила. Она сама не спала, когда Света была маленькой и болела. Это был тот же самый страх, только наоборот.
В ноябре позвонила Ира, подруга из другого города, с которой они не виделись три года.
- Галь, ты как? Света мне звонила.
- Ира, ты тоже в этом?
- Нет-нет, я просто так. Беспокоюсь.
- Стало быть, в этом.
Ира помолчала.
- Ну, Галь, она беспокоится. Ты не злись.
- Я не злюсь. Я понимаю. Только знаешь, у меня такое чувство, что все вокруг уже решили, а меня просто ставят перед фактом. Красиво, с хлебом из «Уютной булочной», но всё равно ставят.
- А ты сама что хочешь?
Галина Петровна помолчала.
- Я хочу, чтобы это был мой выбор. Не их. Мой.
- Так сделай его своим.
- Как?
- Не знаю, Галь. Может, поговори по-другому. Не как мать с дочкой, а как одна взрослая с другой взрослой.
После звонка она долго сидела у стола. Потом взяла бумагу и ручку. Она всегда так делала, когда надо было разобраться. Писала. Не для кого-то, просто так, для себя.
Написала сверху: что я теряю. И начала перечислять. Дом. Сад. Яблоня. Огород. Клавдия через забор. Трещина в потолке. Крюк в кладовке. Витины руки в этих стенах.
Потом написала: что я получу. Безопасность. Светин сон. Медицинская помощь рядом. Кто-то всегда рядом. Степан может жить со мной.
Она смотрела на эти два списка долго. Первый был важнее. По ощущению. Но второй был тоже правдой.
Потом написала третий столбик: от чего я на самом деле боюсь отказаться.
И там было одно слово. Она написала его и сама удивилась.
Себя.
Она боялась, что уедет из этого дома и потеряет что-то в себе. Что-то, что держалось этими стенами, этим садом, этой тишиной. Что-то, что было ею. И без этого она станет просто пожилой женщиной в аккуратной комнате с чужими деревьями за окном.
Это был настоящий страх. Не выдуманный.
В декабре к ней неожиданно приехал внук. Антон, сын Светланы, двадцать три года, работал в городе, жил отдельно. Появлялся редко, но когда появлялся, бабушку любил по-настоящему, это было видно.
Он приехал один, без предупреждения, позвонил только от калитки.
- Ба, это я. Открой.
- Антошка? Вот так сюрприз.
Она впустила его, накормила, как умела. Он ел много и хвалил всё подряд, и это было приятно, потому что без притворства.
- Ты чего приехал-то? - спросила она, когда он уже сидел с чаем.
- Соскучился.
- Антон.
- Ну, ба. Соскучился правда. И вообще.
- И вообще мама попросила.
Он не стал отрицать.
- Попросила. Но я и сам хотел. Не думай.
- Я не думаю плохого. Что она тебе сказала?
- Сказала, что вы с ней никак не можете договориться. Что ты упираешься.
- Я не упираюсь. Я думаю.
- Долго думаешь.
- Это важный вопрос. Важные вопросы решают долго.
Антон покрутил кружку в руках.
- Ба, а ты там была? В этой «Тихой гавани»?
- Была.
- Ну и как?
- Чисто. Аккуратно. Директор нормальная.
- Но ты не хочешь туда.
- Я не знаю, хочу ли. Это разные вещи.
Он посмотрел на неё внимательно. У него были Витины глаза, это Галина Петровна замечала каждый раз.
- Ба, можно я скажу тебе кое-что?
- Говори.
- Мама боится. По-настоящему боится. Я вижу. Она стала звонить мне каждые два дня, спрашивает, не ездил ли я к тебе. Она не в себе немного.
- Я знаю, что она боится.
- Тогда почему?..
- Антон. Скажи мне честно. Если бы ты всю жизнь прожил в одном месте, если бы твой отец своими руками сделал вот этот подоконник, - она кивнула, - и вот эту полку, и вот эту дверь. Если бы ты сорок лет копал вот тот огород. Если бы всё, что ты помнишь, было вот в этих стенах. Ты бы просто встал и ушёл?
Антон смотрел на неё.
- Нет, - сказал он наконец.
- Вот именно.
- Но, ба, у тебя же будут воспоминания. Они никуда не денутся.
- Воспоминания без места это просто... мысли. А место это как якорь. Понимаешь? Пока я здесь, я знаю, кто я есть.
- А там не будешь знать?
Она не ответила. Потому что не знала.
Антон уехал вечером, долго обнимал её у калитки. Потом сказал:
- Ба, я буду приезжать чаще. Правда. Не только по маминой просьбе.
- Верю.
- И ты позвони, если что.
- Если что это что?
- Ну. Если понадобится помощь. Или просто поговорить.
- Спасибо, Антоша.
Она смотрела, как его машина уходит по улице. Фонари горели тускло, снег уже лежал тонким слоем. Было тихо.
Она вернулась в дом. Степан сидел у батареи, посмотрел на неё. Она присела рядом с ним на корточки, почесала за ухом.
- Ну что, Степан, - сказала она. - Думай не думай.
В январе случилась первая настоящая ссора. Светлана приехала в субботу, и что-то в ней было другое с самого начала. Напряжённость. Резкость в движениях.
- Мама, скажи мне прямо. Ты едешь или нет?
- Привет, Свет. Проходи, раздевайся.
- Мама. Я приехала за ответом.
- Ты приехала без звонка в субботу утром за ответом?
- Да.
Галина Петровна отложила полотенце, которым вытирала руки.
- Что-то случилось?
- Ничего не случилось. Просто я хочу знать, что будет.
- Ты хочешь контролировать, что будет.
- Мама!
- Света, я говорю то, что вижу. Ты всегда хотела контролировать. С детства. Это не плохо, это ты.
Светлана сняла пальто, повесила. Села на стул. Галина Петровна заметила, что руки у дочери немного трясутся.
- Света. Что случилось по-настоящему?
Дочь молчала долго. Потом сказала тихо:
- У Коли проблемы на работе. Серьёзные. Мы не знаем ещё, чем кончится. И я... я сейчас не могу одновременно переживать за него и за тебя. Понимаешь? Я не железная.
Галина Петровна подошла, села рядом.
- Что за проблемы?
- Его отдел может закрыть. Реорганизация.
- Он знает?
- С прошлой недели.
- Почему ты мне не сказала?
- Потому что ты и без того стресс.
- Света. Я мать. Мне надо знать.
Дочь посмотрела на неё.
- Вот именно. Ты мать. А я дочь. И я тоже имею право знать, что с моей матерью. И иметь возможность не бояться. Хотя бы за одного из вас не бояться.
Они помолчали.
- Я понимаю, - сказала наконец Галина Петровна.
- Что ты понимаешь?
- Что ты устала. Что тебе много всего сейчас.
Светлана закрыла лицо руками. Потом убрала, посмотрела в окно.
- Мама, я не прошу тебя переехать ради меня. Правда. Ты можешь оставаться. Я просто хочу знать, что ты там, и там безопасно. И что если что-то случится, рядом будет кто-то.
- Рядом есть Клавдия.
- Клавдия не медик. Клавдия сама с коленом.
- Клавдия это живой человек. А там всё правильное, но чужое.
- Мама. Чужое становится своим.
- В семьдесят два года?
- В любом возрасте.
Они пили чай молча. Потом Светлана сказала:
- Помнишь, как мы переехали с Садовой? Мне было шесть лет. Я плакала, потому что не хотела бросать качели во дворе.
- Помню.
- А потом привыкла. Потом уже этот двор стал моим.
- Тебе было шесть лет, Свет. Дети привыкают.
- А взрослые нет?
- Взрослые привыкают к другому. К тому, что выбрали. А не к тому, на что согласились.
Светлана встала, подошла к окну.
- Тогда выбери, мама. Сама. По-настоящему. Я не буду давить. Но выбери.
После того разговора что-то изменилось. Не снаружи. Внутри. Галина Петровна стала думать иначе. Не о том, что она теряет, а о том, что выбирает.
Это была другая постановка вопроса.
Она позвонила директору пансионата. Сама, без Светы.
- Добрый день. Это Галина Петровна Савельева. Мы приезжали в октябре.
- Помню вас. Здравствуйте.
- Я хотела спросить про сад. Вы говорили, что можно обсудить с агрономом.
- Да.
- Можно я приеду одна? Поговорю с ним.
Пауза.
- Конечно. Когда вам удобно?
Она приехала в четверг. Попросила Клавдию отвезти её, объяснила зачем. Клавдия не удивилась и не стала ничего спрашивать лишнего, просто сказала: «Хорошо. Я подожду в машине».
Агроном оказался молодым мужчиной лет тридцати пяти, немного смущённым. Звали Дмитрий. Он провёл её по саду, объяснил, что посажено, что планируется.
- Дмитрий, - сказала Галина Петровна, - мне нужно понять одну вещь. Если я буду здесь жить, я могу иметь свой участок? Небольшой. Где я сама решаю, что сажать?
- Ну, формально это не предусмотрено...
- Понимаю, что не предусмотрено. Но возможно?
Он почесал затылок.
- У нас есть одна женщина, восемьдесят лет. Она завела себе угол за вторым корпусом. Никто не против, там всё равно тень, мы туда почти не суёмся.
- Хорошо. Я хочу такой угол.
- Вы ещё не решили, переезжаете?
- Нет. Но я хочу знать условия.
- Понятно, - сказал Дмитрий. И улыбнулся неожиданно тепло. - Вы напоминаете мою бабушку. Она тоже сначала ехала смотреть. Три раза ездила, прежде чем согласилась.
- И как она теперь?
- Говорит, что жалеет, что не переехала раньше.
Галина Петровна посмотрела на него.
- Это она вам говорит, чтобы вы не беспокоились.
Дмитрий засмеялся.
- Возможно. Но огород у неё лучший на участке.
На обратном пути Клавдия не спрашивала ничего. Только когда въехали в посёлок, сказала:
- Ну?
- Там хороший агроном.
- Это всё?
- Это важно.
Клавдия покивала.
- Значит, думаешь.
- Думаю.
Февраль выдался холодным. Галина Петровна затапливала каждый день, колола дрова сама, хотя Антон предлагал нанять кого-то. Она отказалась. Ей нравилось колоть дрова. Нравилось чувствовать в этом смысл.
В один из февральских вечеров она достала старый альбом. Тот, который давно не открывала. Фотографии пожелтели по краям, некоторые приклеились к страницам, отдирать было страшно.
Вот они со Светой на море. Свете лет восемь, она прячется от солнца под полотенцем. Вот Витя на рыбалке, смотрит в сторону, не знает, что его снимают. Вот её мать, совсем молодая, в каком-то довоенном пальто.
Она долго сидела с альбомом. Потом поняла, о чём думает.
Всё это она могла взять с собой.
Не дом. Но всё это она могла взять.
Фотографии. Занавески. Степана. Чашку, из которой Витя пил кофе. Вязаный плед, который она сделала в девяносто восьмом году за долгую зиму. Альбом.
Дом нельзя взять. Но дом это и не она. Дом это место, где она жила. А она, Галина Петровна Савельева, семьдесят два года, она была собой не потому что дом. А потому что прожила эту жизнь. Потому что помнит, как пахнет мать. Как смеялся Витя. Как Света красила стену с высунутым языком.
Это с ней. Это никуда не денется.
Она закрыла альбом и посидела ещё немного в тишине.
Потом встала и пошла звонить Светлане.
- Мама? Поздно уже. Всё в порядке?
- Всё в порядке. Я хотела сказать... я приняла решение.
На том конце стало тихо.
- Мам?
- Я перееду. После того, как сойдёт снег. Мне нужно время сделать всё правильно. Огород подготовить, вещи разобрать. И с домом надо решить.
- Мама, - голос у Светланы был странный.
- Что?
- Ты точно сама решила? Не из-за меня?
Галина Петровна подумала.
- Я решила из-за себя. Но ты тоже часть себя. Ты понимаешь, что я имею в виду?
- Понимаю.
- Ну вот.
- Мама... спасибо.
- Не за что пока. Я ещё условия поставлю.
- Какие условия?
- Узнаешь. Спи давай, поздно.
Она положила трубку. Степан подошёл, потёрся о ногу.
- Ну что, - сказала она ему, - будем переезжать.
Он посмотрел на неё и зевнул.
В марте она позвала Светлану одну, без Коли. Они сели за стол, и Галина Петровна положила перед ней листок.
- Это мои условия. Читай.
Светлана взяла листок. Читала молча. Потом подняла голову.
- Мама, здесь семь пунктов.
- Семь, верно.
- Пункт первый: дом не продавать минимум два года.
- Правильно. Я хочу знать, что могу вернуться. Если захочу. Пусть сдают. Пусть деньги идут на пансионат. Но не продавать.
- Хорошо. Пункт второй: приезжать не реже двух раз в месяц.
- Это для меня, не для вас. Мне нужно, чтобы вы приезжали.
- Договорились. Пункт третий: Степан едет со мной.
- Ты уже говорила о коте.
- Хочу письменно.
Светлана улыбнулась.
- Хорошо. Пункт четвёртый: мой угол в саду.
- Это ты с Дмитрием договаривалась?
- С Дмитрием. Он обещал.
- Ладно. Пункт пятый: я сама решаю, где стоит моя мебель.
- Очевидно.
- Очевидно, но пусть будет написано. Пункт шестой?
Светлана снова посмотрела в листок.
- Пункт шестой: Антон приезжает когда хочет, без предупреждений, в любое время.
- Это я договариваюсь со внуком, не с пансионатом. Просто хочу, чтобы он знал, что я рада.
Светлана отложила листок. У неё были влажные глаза.
- Мама. Ты не должна была писать это условиями.
- Знаю. Но так понятнее.
- Пункт седьмой.
- Читай вслух.
- «Меня никто не называет постоялицей, пациенткой или подопечной. Я живу там. Это мой дом».
Они помолчали.
- Это можно устроить, - сказала наконец Светлана тихо.
- Тогда договорились.
Сборы заняли весь апрель. Галина Петровна разбирала вещи медленно, методично. Клавдия приходила каждый день, помогала, и они то молчали, то разговаривали ни о чём, и это было хорошо.
Однажды Клавдия спросила:
- Галь, а ты не боишься?
- Боюсь, - ответила она просто.
- Чего больше всего?
- Что проснусь там и не пойму, где я.
- Первое время так и будет.
- Знаю.
- Потом привыкнешь.
- Посмотрим.
- Слушай, а я могу приезжать?
Галина Петровна посмотрела на неё.
- Клав. Ты моя лучшая подруга тридцать лет. Ты думаешь, я тебя не позову?
- Ну мало ли. Далеко.
- Час на автобусе.
- Моё колено не очень любит автобус.
- Тогда будем созваниваться. И ты попросишь Петьку отвезти тебя хотя бы раз в месяц.
- Петька ворчит, когда далеко.
- Петька тебя любит и отвезёт. Скажи, что я угощу его своими огурцами.
Клавдия засмеялась.
- Договорились.
Среди вещей обнаружилась старая жестяная коробка с письмами. Галина Петровна не открывала её, наверное, лет двадцать. Открыла сейчас.
Письма от Вити, когда он ездил в командировку. Письма от матери. Несколько её собственных, которые по какой-то причине вернулись обратно или не были отправлены.
Она читала медленно, одно за другим. Витя писал смешно и нежно, всегда в конце добавлял что-нибудь от себя, личное, то, что не для всех. «Ты не представляешь, как я скучаю по твоим рукам. Дурацкая командировка». Это было написано в восемьдесят девятом году.
Она сложила письма обратно. Коробку взяла с собой.
За три дня до переезда пришёл Антон. Один, без звонка, как обещал.
- Ба, я помогу с вещами.
- Вещей уже почти нет. Упакованы.
- Тогда просто посижу с тобой.
Они сидели до вечера. Говорили о разном: о его работе, о книге, которую он читал, о том, какая была зима. Потом он попросил рассказать про деда. И она рассказывала долго, больше чем обычно, как будто понимала: здесь, в этом доме, это особенно правильно.
- Он был смешной, - говорила она, - и очень серьёзный одновременно. Понимаешь, как так бывает?
- Понимаю.
- Мог час чинить выключатель и злиться на себя. А потом начинал петь. Просто так, посреди работы.
- Что пел?
- Всякое. Из старого. Иногда придумывал сам, слова не совпадали с мелодией, получался полный беспорядок.
Антон смеялся. У него был смех, похожий на Витин.
- Ба, ты скучаешь по нему?
- Каждый день.
- И что ты с этим делаешь?
- Живу.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
Утром дня переезда она встала раньше всех. Дом был тихий, полупустой. Большая часть мебели оставалась: для аренды. Забрала только кресло из спальни, стол кухонный маленький, который Витя сделал своими руками, и полку с книгами.
Она прошла по комнатам. Медленно, без спешки. Зашла в спальню, постояла. В кладовку, дотронулась до крюка. На кухне остановилась у окна, посмотрела на яблоню.
Яблоня стояла голая, апрельская, со старыми ветками. Ей было лет тридцать пять, может больше. Она переживёт эту зиму, и следующую, и ещё много зим. Просто будет расти.
Галина Петровна вышла во двор. Зашла под яблоню, положила руку на ствол. Кора была холодная, шершавая.
- Ну, - сказала она тихо, - ты уж тут держись.
Потом она вернулась в дом, надела пальто и взяла Степана в переноску.
Светлана приехала в десять утра. Коля был за рулём, Антон на заднем сиденье. Они грузили вещи молча, слаженно. Никто не говорил ничего лишнего. Галина Петровна это оценила.
Когда всё было собрано, она закрыла дом. Ключ положила в сумку. Второй ключ отдала Светлане.
- Ты не забудешь проверять? Хотя бы иногда заезжай.
- Буду заезжать.
- И полей яблоню в июне, если засуха.
- Мама. Я знаю, как поливать.
- Знаю, что знаешь. Всё равно говорю.
Они сели в машину. Она не оглянулась, когда отъехали. Смотрела вперёд.
Степан тихо сидел в переноске и тоже смотрел вперёд.
Комнату она обживала две недели. Первую неделю всё было как в чужом сне: правильном, чистом, но не своём. Она просыпалась, смотрела в потолок, там не было трещины. Привыкала.
Занавески привезла свои. Повесила, стало лучше. Кресло поставила у окна. Витин стол в угол. На полку поставила книги, коробку с письмами, несколько фотографий в рамках.
Степан ходил по комнате, всё нюхал. Потом лёг на кресло. Принял.
Директор Людмила Васильевна заходила на третий день.
- Галина Петровна, как устраиваетесь?
- Потихоньку.
- Если что-то нужно, говорите сразу. Не надо терпеть.
- Хорошо.
- Завтра в столовой день именинников, если захотите присоединиться.
- Посмотрю.
- И Дмитрий говорил, что ждёт вас в саду, когда будете готовы.
- Скажите ему: в субботу.
Людмила Васильевна улыбнулась.
- Скажу.
Женщину из соседней комнаты звали Нина Георгиевна. Она постучала на четвёртый день, принесла кусок пирога.
- Добрый день. Я соседка. Вы новенькая?
- Да. Галина Петровна.
- Нина Георгиевна. Угощайтесь, я сама пекла в общей кухне. Там можно печь, если заранее записаться.
- Спасибо. Проходите, если есть время.
Нина Георгиевна вошла, огляделась.
- Хорошо обустроились. Уютно. У меня у самой вон там картины и фотографии. Без этого никак.
- Вы давно здесь?
- Три года уже. Сначала тяжело было. Потом ничего, освоилась.
- Скучаете по дому?
Нина Георгиевна подумала.
- По дому скучаю. Но дом продали, дети так решили. Я не была против, если честно. Одной было совсем тяжело.
- Одна жили?
- Муж умер шесть лет назад. - Она произнесла это спокойно, как факт. - Дети в разных городах. Внуки маленькие. Здесь хоть люди рядом.
- И как, помогает? Что люди рядом?
- Помогает. Не ждёшь всё время чего-то. Не прислушиваешься к тишине.
Галина Петровна посмотрела на неё.
- Это хорошо сказано.
- Это правда. Тишина в пустом доме другая, чем тишина здесь. Здесь тишина спокойная. А там... тягостная.
Они выпили чай. Говорили про разное. Нина Георгиевна оказалась бывшим библиотекарем, любила читать, знала много книг. Галина Петровна слушала с удовольствием.
Когда та ушла, Галина Петровна подумала: вот, значит, как. Человек рядом. Просто человек, пришедший с пирогом.
В субботу она пошла к Дмитрию. Он показал ей угол за вторым корпусом. Там было небольшое пространство, немного тенистое, земля ещё холодная, но уже оттаявшая.
- Тут можно будет разбить грядки? - спросила она.
- Можно. Я помогу с инструментом.
- Я сама.
- Конечно. Но если понадоблюсь, зовите.
Она стояла и смотрела на этот клочок земли. Он был чужой. Но земля везде одинаковая. Земля не бывает чужой насовсем.
- Здесь хорошо растут помидоры? - спросила она.
- Если прикрыть, да. Тени многовато, но справиться можно.
- А укроп?
- Укроп везде растёт.
- Это правда, - согласилась она. - Укроп непобедим.
Дмитрий засмеялся.
Светлана приехала в ближайшие выходные. Зашла в комнату, огляделась.
- Мама, хорошо. Правда хорошо.
- Занавески помогли.
- И кресло. И вот эта фотография на полке.
- Там дед с Антошкой. Антошке три года.
- Помню этот день. Дед всё время говорил: смотри в объектив. А он не смотрел.
- Он никогда не смотрел в объектив. Всегда куда-то в сторону.
Они помолчали.
- Мама, ты как?
- Честно?
- Да.
- Первые дни было тяжело. Просыпаюсь, и секунду не понимаю, где я. Это неприятно.
- Сейчас?
- Сейчас уже понимаю. Просто другое место. Привыкаю.
- Это хорошо?
- Это нормально.
Светлана присела на край кровати.
- Мама. Ты не жалеешь?
Галина Петровна посмотрела в окно. В саду Дмитрий что-то делал с молодыми деревьями. Птица сидела на ветке, потом улетела.
- Спроси меня через год.
- Это значит да или нет?
- Это значит: я не знаю ещё. Но я здесь. И я не жалею о том, что решила сама. Это важнее.
Светлана кивнула.
- Да. Это важнее.
Антон приехал в следующую среду, как и обещал, без предупреждения. Принёс книгу и яблоки.
- Ба, в нашем дворе яблоня зацвела. Ранняя, наверное. Я сфотографировал.
- Покажи.
Она смотрела на фотографию. Яблоня была в белом цвете, немного размыта, потому что Антон снимал быстро.
- Хорошо снял.
- Я старался.
- Распечатай мне. Поставлю рядом с другими.
- Сделаю.
Они гуляли в саду. Она показала ему свой угол за корпусом.
- Вот здесь будут помидоры. Вот здесь укроп. Может, кабачок попробую, если место найду.
- Ба, ты серьёзно? Сама всё будешь делать?
- А кто же? Дмитрий помогает с инструментом, но сажать буду сама.
- Здорово.
- Ты смеёшься?
- Нет. Правда здорово. Ты такая.
- Какая?
- Такая, что везде найдёшь свой огород.
Она засмеялась. Неожиданно для себя, легко.
Через два месяца позвонила Клавдия. Петька всё-таки привёз её, и она просидела у Галины Петровны полдня, осмотрела всё, попробовала пирог Нины Георгиевны, поговорила с Дмитрием о сортах огурцов и осталась довольна.
- Ну, - сказала она уходя, - нормально тут у тебя.
- Нормально.
- Я думала хуже.
- Все думали хуже.
- Скучаешь?
- По дому скучаю. По тебе скучаю. По яблоне скучаю.
- Яблоня твоя стоит. Я видела. Света поливает.
- Правда поливает?
- Правда. Я специально посмотрела, когда мимо ехали.
Галина Петровна помолчала.
- Клав, ты хорошая подруга.
- Знаю, - сказала Клавдия просто. - Ты тоже. Жди, я ещё приеду.
Осенью Антон привёз распечатанную фотографию яблони. В рамке, хорошей. Галина Петровна поставила её на полку рядом с другими фотографиями.
Теперь на полке было: Витя с Антоном. Море, Света под полотенцем. Мать в старом пальто. И яблоня в цвету.
Нина Георгиевна зашла вечером, посмотрела.
- Красивая яблоня.
- Витя сажал. Тридцать пять лет ей.
- Она у вас осталась?
- Дом пока сдаётся. Яблоня с домом.
- Вы по ней скучаете.
- По ней, по нему. По всему. Но знаете, Нина Георгиевна, я сейчас подумала...
- Что?
- Скучать это не страдать. Это просто помнить с любовью. Разница есть.
Нина Георгиевна посмотрела на неё.
- Хорошо сказано, - произнесла она тихо. - Это хорошо сказано.
Через год Светлана спросила снова.
Они сидели вот здесь, в комнате, и ели яблоки из сада. Галина Петровна сама вырастила в этом году несколько штук в своём углу, маленькие и кривые, но свои.
- Мама, ты жалеешь?
Галина Петровна взяла яблоко, посмотрела на него.
- Вот это я вырастила.
- Я вижу.
- На чужой земле. На которую никто не давал мне права. Но земля приняла.
- Мама. Ты жалеешь?
Она положила яблоко на стол.
- Я думаю об этом иначе теперь. Я не отсюда уехала. Я к тебе приехала. Это другое ощущение.
- Ко мне? Я же не здесь живу.
- К тебе. К тому, чтобы ты спала ночью. К тому, чтобы Антошка мог приехать в любой день и не волноваться. Это ко мне ближе, чем тот дом.
Светлана смотрела на неё.
- Мама, я не знала, что ты так думаешь.
- Я сама не знала. Пришло постепенно.
- И это... хорошо для тебя?
Галина Петровна снова посмотрела на яблоко. Кривое. Маленькое. Своё.
- Спроси о другом, - сказала она.
- О чём?
- Спроси, рада ли я, что решила сама.
Светлана помолчала секунду.
- Ты рада, что решила сама?
Галина Петровна подняла голову и посмотрела на дочь. Потом медленно улыбнулась.
- Да. Вот этому я рада точно.
За окном шумел осенний сад. Молодые деревья, которые за год немного подросли. Её угол за вторым корпусом, накрытый на зиму, дожидался следующей весны. Степан спал в кресле. На полке стояли фотографии: Витя, море, мать, яблоня.
Светлана взяла яблоко со стола, покрутила в руках.
- Кривое, - сказала она.
- Зато моё.
- Попробую?
- Бери.
Дочь откусила. Задумалась.
- Вкусное, мам.
- Я знаю.