Полуденный Бейрут плавился в сухой жаре, когда у ворот советского посольства белый «Датсун» с двумя сотрудниками миссии вдруг уткнулся в борт «Мерседеса», вынырнувшего из переулка.
Дверцы распахнулись разом, и с обеих сторон к машине метнулись люди в чёрных масках, с автоматами наперевес. Короткая очередь, чьи-то руки, заломленные за спину, и через минуту улица опустела, будто ничего и не было.
Резидент советской разведки полковник Юрий Перфильев опоздал к этому переулку на десять минут. Десять минут, которые потом отольются Москве месяцем чёрных шифровок и одним именем, выбитым на камне Троекуровского.
Бейрут той осенью был городом, где свои автомобили посольство СССР теряло десятками. То ли двадцать пять, то ли двадцать восемь штук за год, никто уже толком и не считал.
Перестрелки на улицах шли как сводки погоды, западные дипломаты привыкли получать своих сотрудников обратно по частям, а у ливанского МИДа давно отнялись руки помогать иностранцам.
Поэтому первая реакция Москвы на исчезновение четверых своих оказалась простой, мол, обычный угон, машины вернут. Когда вечером Перфильев позвонил в ливанский МИД, на том конце провода долго молчали, а потом в трубке прозвучало:
«Какие заложники? У ВАС взяли заложников?! - изумлялся ливанский чиновник. - Да вы же в прекрасных отношениях со всеми!»
Вот именно, так все и считали.
Захваченных было четверо. Аркадий Катков, секретарь консульского отдела, единственный из всех, кто не имел отношения к разведке; посольский врач Николай Свирский; и ещё двое - атташе посольства Олег Спирин и сотрудник торгпредства Валерий Мыриков, оба кадровые офицеры внешней разведки.
Что в плену оказались двое своих, ПГУ из шифровок вычитало в первую же ночь. Своих в плену КГБ оставлять не привык.
С похитителями обстояло ещё интереснее. Ответственность взяла на себя группа «Силы Халида ибн аль-Валида» - название звучное, бородатое, грозное, и совершенно никому не известное. Сплошной фантом.
Перфильев со своими людьми вычислил эту химеру довольно быстро: за «Силами» проступила «Хезболла», за «Хезболлой» её восходящая звезда двадцатидвухлетний ливанец-шиит из деревни Тайр-Дибба под Тиром, по прозвищу Гиена.
Имад Мугния. Бывший боец Force 17, личной охраны Ясира Арафата, а в недалёком будущем фигурант, чьё имя израильская разведка свяжет с самыми громкими терактами века.
Требования похитители выкатили такие, что в Москве, дочитав шифровку, переглянулись: надавить на Хафеза Асада, чтобы тот прекратил сирийскую зачистку севера Ливана, и закрыть советское посольство в Бейруте как «рассадник антимусульманской заразы».
Торговаться было не о чем.
Вторая шифровка пришла в первых числах октября.
У разрушенного бейрутского стадиона обнаружили Каткова. При попытке бежать в день захвата пуля попала ему в ногу, и Свирский потом рассказывал, как Аркадий, увидев бегущих автоматчиков, успел только крикнуть: «Коля, бежим!» и тут же осел на сиденье.
Простреленную ногу никто и не думал лечить, рана быстро воспалилась, и Гиена решил вопрос проще. Каткова вывезли к стадиону, и Мугния лично оборвал эту историю.
Признаться, мне всегда казалось, что именно в эту минуту, ещё до всякой тайной встречи с шейхом, и был подписан счёт похитителям. Москва на людях изобразила покорность, Горбачёв публично попросил Асада сдержать наступление, Дамаск, поморщившись, согласился.
А внутри ПГУ тихо открыли совсем другую папку, и оперативную часть взвалили на недавно сформированную группу «Вымпел», детище генерала Юрия Дроздова.
«Мы все эти тридцать дней вели в Ливане работу с использованием наших специфических методов», - суховато скажет он потом журналу «Огонёк».
А специфика выглядела следующим образом.
Первая нить - Валид Джумблат, лидер ливанских друзов, человек, ходивший в Москву как к себе домой. Когда после случившегося с Катковым в посольстве всерьёз готовились отбивать обещанный штурм, друзы Джумблата подогнали к воротам танки и отряд автоматчиков.
Через тех же друзов вышли на Хаджа, посредника, которого, по странному стечению обстоятельств, подослал к Перфильеву сам Арафат, когда тот ночами звонил резиденту из Туниса и клялся в вечной дружбе.
«Арафат сказал, что присылает мне двух своих людей, которые будут полезны в этом деле, - вспоминал Перфильев. - Я аж вздрогнул, услышав имена организаторов похищения, Мугнии и Хаджа, в качестве представителей Арафата».
Вот такая получалась дружба.
Хаджа друзы перехватили довольно быстро. От него потянулась ниточка к самому верху, к шейху Мухаммаду Хусейну Фадлалле, духовному авторитету ливанской «Хезболлы», старцу с длинной бородой и чётками, жившему в южном пригороде, куда даже ливанская полиция заезжать не любила.
Шейх и был заказчиком. Возникла было идея пойти на штурм, где держали заложников, но от затеи отказались сразу.
А заложников в это время перевозили из квартиры в квартиру, замотав в тряпки, как мумий, и пряча под днищем грузовика; ни крикнуть, ни шевельнуться.
В одной из «мини-тюрем» сквозь стены до них доносилась английская речь, судя по всему, рядом сидели американцы, которым повезло куда меньше.
В первый раз Перфильев поехал к Фадлалле в сопровождении двух офицеров, без приглашения, с пистолетом под пиджаком. Бородатые охранники у ворот ухмылялись.
Шейх принял гостя вежливо, выслушал и, перебирая чётки, пообещал поминать пленников в своих молитвах. Перфильев вернулся в посольство с пустыми руками и очень нехорошим предчувствием.
Вторую встречу, двадцать восьмого октября, он провёл иначе.
Из Центра пришло указание «принять все возможные меры».
«Тогда решил рискнуть, задеть их всерьёз, - вспоминал он потом в "Коммерсанте". - Я уже был на пределе и решил, что бить так до конца и наповал».
«СССР - великая держава и может позволить себе быть терпеливой, - сказал он Фадлалле. - Но терпению тоже приходит конец. Вот ваш иранский город Кум, где живёт аятолла Хомейни, он не так уж и далеко от границ России. А вдруг у нас случится какая-нибудь техническая ошибка при запуске ракеты? И ракета эта будет, скажем, с ядерным зарядом?»
Дипломатией это уже не пахло. Это была угроза нанести удар по главной святыне шиитов, заодно с резиденцией аятоллы Хомейни, и обставить дело как «учебный казус».
Шейх молчал долго.
«Сидит, смотрит, чётки перебирает, - рассказывал Перфильев. - Осмыслил, произнёс: "Я думаю, что всё будет хорошо"».
На выходе помощник шейха догнал советского полковника и, понизив голос, шепнул:
«С ним так ещё никто не говорил».
И на прощание Перфильев назвал шейху точную дату, к которой Москва ждёт заложников дома: седьмое ноября, годовщина Октябрьской революции.
Тут, читатель, нужно быть честным. Версий той развязки ходит две.
По первой, «кумской», от самого Перфильева, всё решил один-единственный разговор и один блеф про ракету.
По второй, глухой, мрачной, гуляющей в пересказах ветеранов «Вымпела», в те же дни близкого родственника Мугнии не стало, и Гиена получил недвусмысленный намёк, что люди из его круга будут исчезать один за другим, пока заложники не вернутся домой.
По одной из версий, родственнику оставили недвусмысленный знак из тех, что на Ближнем Востоке читаются без перевода.
Сам Перфильев это отрицал, говорил, что родственник Гиены просто попал под случайную пулю в очередной уличной стычке, но, как он же замечал между строк, отрицать догадки Мугнии советская сторона не стала.
Какая из двух правд верна, пусть каждый решает сам.
Тридцатого октября, через месяц без одного дня после захвата, на одной из улиц Бейрута машина без номеров на ходу выбросила трёх человек со связанными руками и завязанными глазами. Им хватило сил развязаться и добрести до ворот посольства.
Караул не сразу узнал своих, настолько похудели Мыриков, Спирин и Свирский за этот месяц.
Перфильев получил орден Красного Знамени. Аркадий Катков с почётом упокоился на Троекуровском.
А Гиена прожил после Бейрута ещё двадцать с лишним лет. Он числился у израильтян в десятке главных целей, перебирался из страны в страну, успел отметиться, по разным данным, во множестве громких дел от Буэнос-Айреса до Манхэттена.
Его настигли в феврале две тысячи восьмого в Дамаске, в районе Кафр-Суса: заряд, аккуратно подложенный в запасное колесо его «Мицубиси Паджеро», сработал мгновенно, едва он шагнул мимо машины.
Кто именно его подложил, спорят до сих пор; желающих хватало.
А я думаю иногда, интересно, успел ли он за ту последнюю долю секунды между шагом и финальной вспышкой вспомнить одного сухощавого полковника в скверном пиджаке, который однажды осенью восемьдесят пятого приехал к нему домой без приглашения и сказал такое, от чего бородатые охранники у ворот разом перестали ухмыляться.