Воскресное утро обещало быть тихим. За окном светило солнце, заливая кухню тёплым, молочным светом. Даже старый будильник на холодильнике, который обычно раздражал своим настойчивым тиканьем, притих, уважая выходной день.
Вера нарезала салат — огурцы тонкими кружочками, помидоры аккуратными дольками, зелень мелко-мелко, как любил муж. Напряжение рабочей недели потихоньку отпускало. Она напевала что-то себе под нос и жизнь казалась безоблачной.
Не слышала, как открылась входная дверь. Не слышала шагов в коридоре. Галина Петровна, её свекровь, появилась на пороге кухни внезапно, как привидение в старом замке. Всегда некстати, без стука, с видом человека, который решал вопросы государственной важности.
Вера вздохнула. Давно привыкла, что свекровь не признаёт границ, что дом сына для неё — это и её дом.
Но сегодня лицо Галины Петровны было особенным — торжественным и деловым, как у чиновника, что пришёл объявить приговор.
— Ну что, дочь? — начала свекровь без предисловий, усаживаясь на табурет и скрещивая руки на груди. Она называла Веру «дочь», когда хотела подчеркнуть родство. Но в слове никогда не было тепла, только право требовать и распоряжаться.
Вера подняла глаза от разделочной доски.
— Через две недели привезу тебе Олькиных детей, — объявила Галина Петровна. — Она нашла наконец мужика в столице, уезжает на заработки. Детей не бросишь же. Так что раз у вас с сыном квартира большая, будете растить двойняшек.
Вера замерла. Нож застыл в воздухе.
Двойняшки — это шестилетние мальчик и девочка, дети золовки Ольги. Она видела их на семейных праздниках. Каждый раз эти визиты заканчивались разбитой посудой, испорченной мебелью и слезами.
Ольга, их мать, меняла работу и мужчин каждые полгода, оставляя детей то на мать, то на случайных нянь, которые не выдерживали больше месяца. Двойняшки известны своей неуправляемостью. Не слушались и вся их энергия направлена на то, чтобы всё вокруг разрушать.
— Нет, — сказала Вера тихо. — Я не буду брать на воспитание чужих детей.
Галина Петровна поперхнулась воздухом. Глянула на Веру так, будто та выругалась или плюнула в лицо.
— Чужих? — выкрикнула она с возмущением. — Какие же они чужие? Это дети твоей золовки - сестры мужа. Плоть от плоти нашей семьи. Ты замужем за моим сыном, а значит, эти дети — твои племянники. Ты обязана!
— Я никому не обязана, — возразила Вера, откладывая нож и вытирая руки о полотенце. — Это не мои дети, я им не опекун и не давала обещаний их воспитывать. Это Ольгины дети. Пусть Ольга и думает, что с ними делать.
Галина Петровна вскочила с табурета. Её лицо побагровело от злости.
— Ольга работает! — закричала она. — Она едет зарабатывать деньги, чтобы обеспечить детям будущее! А ты тут сидишь, салат нарезаешь, а могла бы помочь семье! У тебя квартира большая, детей своих нет. Тебе что, жалко?
Вера чувствовала, как эти слова вонзились в неё, как иглы. «Детей своих нет».
Свекровь знала, что они с мужем ждали ребёнка. Знала, как Вера ходила по врачам, сдавала анализы, молилась каждую ночь, чтобы всё прошло хорошо. Знала про выкидыш, который случился на четвёртом месяце. Знала, как Вера переживала, замкнулась в себе и не могла смотреть на чужих детей на улице. Знала, и всё равно сказала «детей своих нет». Упрёк, будто Вера сама это выбрала.
— У меня пока нет детей, потому что был выкидыш, — сказала Вер. — Вы знаете об этом. Знаете, как мне тяжело. Приходите и говорите, что я должна взять чужих детей, потому что у меня своих нет? Это издевательство.
— Никто не издевается, — отмахнулась свекровь. — Я просто говорю, что у вас есть возможность помочь семье. А вы — бесчувственные эгоисты. Я из-за вас ночей не сплю, всё думаю, как Оля там, как дети. А вам всё равно.
Вера сжала кулаки. Годы она уступала, молчала, сглаживала углы, боялась обидеть. Годы свекровь переставляла мебель в её доме, критиковала её стряпню, указывала, как тратить деньги, как жить. И каждый раз Вера молчала, потому что думала: «Это же семья. Надо уступать. Надо быть гибкой. Нельзя ругаться со свекровью».
— Семья — это когда спрашивают, — пояснила Вера. — А не ставят перед фактом. Я не хочу детей Ольги. Нет! У меня нет сил, денег и желания исправлять её ошибки. Я не обязана жертвовать своей жизнью и браком, потому что вам удобно скинуть на меня обузу.
Галина Петровна побледнела. Она стояла, вцепившись в край стола, и её губы дрожали.
— Тогда ты мне не дочь, — кричала она. — И внуков моих не увидишь. Никогда. Даже если когда-нибудь родишь...
Вера пожала плечами. Сердце колотилось где-то в горле, но не уступала.
— Ваше право, — сказала она. — Но двойняшки поедут в детский дом или к вам в однушку. Других вариантов нет. Я их не возьму.
— Да как ты смеешь? — Кричала свекровь с ненавистью. — Я старая, больная, у меня сердце! А ты молодая, у тебя квартира, ты могла бы!
— Я молодая, но не глупая, — отрезала Вера. — Это не мои дети и не моя ответственность. Я не обязана разрушать свою жизнь, потому что Оля не пользуется контрацепцией и не хочет растить своих детей.
Свекровь шагнула к ней. Её рука взметнулась вверх и Вера почувствовала, как острые ногти царапают её предплечье. Боль не сильная, но неприятная. Она отшатнулась, схватилась за руку и посмотрела на свекровь с удивлением. Не ожидала, что дело дойдёт до драки.
— Ты пожалеешь, — прошипела Галина Петровна, в глазах стояли слёзы обиды, бессилия, злобы. — Я прокляну тебя! Ты узнаешь... никто не поможет... никто не пожалеет. Ты заслужила это,дрянь!
В этот момент в коридоре послышались шаги. Муж вернулся с утренней пробежки, застыл на пороге кухни. Увидел растрёпанную мать, заплаканную жену и кровь на Вериной руке.
— Что здесь происходит? — спросил он с беспокойством, переводя взгляд с одной на другую.
— Твоя жена — чудовище, — крикнула Галина Петровна, вытирая слёзы. — Она отказывается помочь семье. Она выгоняет детей своей сестры на улицу. Она...
— Мама, — перебил он. — Ты сначала спроси, а потом истерику устраивай.
— Что значит — спроси? — возмутилась мать. — Я пришла сказать, что Ольга уезжает, и дети останутся у вас. Это же очевидно. У вас квартира большая, у вас нет своих детей, вы можете...
— У нас нет своих детей, потому что у Веры был выкидыш, — сказал муж жёстко. — И ты знаешь об этом. Знаешь, как тяжело она это пережила. Вере нужен покой и спокойная обстановка в доме. А ты говоришь, что мы должны взять племянников, даже не спросив, хотим ли мы? Это не семья, мама. Это наглость.
Галина Петровна смотрела на сына, и её лицо менялось — из бледного становилось серым. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что с полки упала ваза.
Муж подошёл к Вере, обнял, прижал к себе. Она уткнулась лицом в его плечо. Она не плакала. Слёз нет. Только дрожь — крупная, нервная, как в лихорадке.
— Прости, — сказал он. — Я не знал, что она придёт. Я бы предупредил.
— Ты не виноват, — сказала Вера, отстраняясь и вытирая глаза. — Она всегда такая. Просто сегодня она перешла все границы.
— Я поговорю с ней, — сказал муж. — Объясню, что так нельзя.
— Не поможет, — сказала Вера. — Она не слышит. Она слышит только то, что хочет слышать.
Она посмотрела на свою руку. Царапины неглубокими, но на коже уже выступала кровь. Она подошла к раковине, открыла кран, подставила руку под холодную воду. Вода ледяная, но жжение не проходило.
— Где аптечка? — спросил муж.
— В шкафу, — ответила Вера.
Он принёс аптечку, обработал царапины перекисью, заклеил пластырем. Движения аккуратные, нежные. Вера думала, что если бы он не поддержал, а сказал: «Мама права, надо помочь», — она бы не выдержала.
Но он встал на её сторону.
Вечером Вера сидела на кухне одна. Муж ушёл в душ. На кухне тихо, только чайник булькал закипая. Расцарапанная рука ныла, напоминая, что случилось. Вспоминала каждое слово, каждую интонацию, каждый взгляд. Её назвали чудовищем. Бесчувственной эгоисткой. Нерожавшей кукушкой. Ей обещали проклятие и вечное одиночество.
Но внутри спокойно. Она не знала, что будет дальше.
Знала, что сегодня сказала «нет». Из любви к себе, мужу. К той жизни, которую они строили вместе.
Через несколько дней позвонила Ольга. Она плакала, говорила, что у неё нет выхода. Не знает, что делать, дети ей мешают жить. Вера слушала, молчала, а потом сказала:
— Оля, это твои дети. Ты их родила. Ты за них отвечаешь. Я не могу взять их, потому что у меня нет на это сил. Но я могу помочь тебе найти хороший детский сад, школу, няню. Я могу поддержать советом. Но взять на себя твою ответственность я не могу. И не хочу.
Ольга бросила трубку. Больше она не звонила.
Галина Петровна не разговаривала с Верой несколько месяцев. На семейных праздниках делала вид, что Веры не существует. Вера не обижалась. Она не жалела о том, что сказала «нет».
Разве она чудовище?