— Знаете, я ведь умирать собиралась, — Алла Михайловна ставит на стол три миски с кормом, и на кухню, как по команде, сбегаются коты. — Серьёзно. Даже день выбрала. Таблеток накупила целый пакет. Лежали в тумбочке, ждали своего часа.
Ей шестьдесят семь. Двухкомнатная хрущевка на четвёртом этаже. Окна во двор, где по вечерам кричат подростки. На подоконнике три лежанки, сшитые из старого пледа. Рыжий кот Тимофей устроился на самой широкой, серая Маруся умывается на батарее, а чёрный Васька, самый младший, трётся о ноги хозяйки.
— Муж умер восемь лет назад. Инфаркт и всё. Дочка в Германии, звонит раз в месяц, на праздники. Внуков я ни разу не видела, только на фотографиях. Подруги? — она усмехается. — Одна за одной. Сначала Лена, потом Тамара. Р ак. Потом Валя ин сульт. К семидесяти, поняла я, никого не остаётся.
Алла Михайловна садится за стол, наливает себе чай. Тимофей запрыгивает на колени: тяжёлый, тёплый, урчащий, как мотор.
— Два года назад просто перестала вставать. Ну вот совсем. Лежала, смотрела в потолок. Врачи говорили депрессия, старческая. Выписали таблетки. Я пила, но легче не становилось. Наоборот, всё глубже уходила. И вот тогда решила: хватит.
А потом был октябрь. Холодный, мокрый. Алла Михайловна вышла в магазин первый раз за неделю. Хлеб купить, молоко. Шла, опустив голову, считала шаги до подъезда. И вдруг услышала тонко так, жалобно: «Мяу».
— Сначала не обратила внимания, — вспоминает она. — Мало ли, кошек во дворе полно. Но она пошла за мной. До самого подъезда. Я обернулась и обмерла.
Кошка была рыжая, грязная, худая до костей. Шерсть клочьями, глаз один заплыл. Стояла и смотрела так... как будто просила не еды даже, а чтобы просто заметили. Чтобы не прошли мимо.
— Я увидела себя, — Алла Михайловна гладит Тимофея, и он жмурится от удовольствия. — Вот один в один. Такая же облезлая, никому не нужная. Стою на краю, и все проходят мимо.
Она поднялась домой, взяла колбасы, молока. Спустилась. Кошка никуда не ушла: ждала у двери. Ела жадно, захлебываясь. Алла Михайловна присела рядом на корточки, протянула руку. Кошка замерла, принюхалась, потерлась мордой о пальцы.
— И вот тут что-то щелкнуло, — она замолкает, смотрит в окно. — Понимаете? Внутри. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Я подумала: она же умрёт здесь. На холоде. Одна. И мне стало так страшно. Не за неё, за себя. Потому что я ведь тоже умру одна. В этой квартире. И никто не узнает.
Алла Михайловна взяла кошку на руки. Та не сопротивлялась, только дрожала. Поднялась домой. Постелила в коридоре старое одеяло, поставила воды, еды.
— Утром проснулась, а она лежит у меня на кровати. Свернулась калачиком, спит. Первый раз за два года я встала без ненависти к новому дню. Потому что кто-то ждал. Завтрак, воду, ласку. Кто-то нуждался во мне.
Так появился Тимофей. Через месяц Алла Михайловна забрала из подвала Марусю: беременную, брошенную. Потом подобрала Ваську — котёнка, которого выкинули из машины.
— Таблетки я выбросила на Новый год, — Алла Михайловна встаёт, открывает шкаф, достаёт старую коробку из-под печенья. — Вот, смотрите.
Внутри ветеринарные паспорта, справки о прививках, чеки из зоомагазина. Она перебирает бумажки, как фотографии из прошлой жизни.
— Тимофей заболел в декабре. Перестал есть, лежал пластом, даже мурчать не мог. Я его к ветеринару. Говорят, вирусная инфекция, пятьдесят на пятьдесят. Либо выживет, либо нет. Нужно капельницы ставить, уколы, каждые четыре часа. Я говорю: «Делайте всё». А врач смотрит на меня и спрашивает: «Вы справитесь? Вам самой-то сколько лет?»
Она усмехается, качает головой.
— Вот тогда я поняла, что справлюсь. Что обязана. Три недели я не спала толком. Будильник каждые четыре часа, уколы, таблетки, кормление через шприц. Маруся с Васькой рядом дежурили, по очереди. Ложились к нему, грели.
Алла Михайловна замолкает, смотрит на Тимофея. Тот лениво потягивается на подоконнике, подставляет толстый живот солнцу.
— И вот в одно утро: я помню, пятое января было, просыпаюсь от того, что кто-то мнет мне лицо лапами. Открываю глаза — Тимофей. Стоит на подушке, мурчит, как трактор. Глаза ясные, нос мокрый. Живой.
Голос ее дрожит. Она вытирает глаза тыльной стороной ладони.
— Я его обняла и разревелась. Первый раз за восемь лет, с самого ухода мужа. Ревела в три ручья, а он лежал у меня на груди и урчал. И знаете, что я подумала? Что если он смог, то и я смогу. Если он выжил, то и мне нельзя сдаваться.
В тот же день Алла Михайловна достала из тумбочки пакет с таблетками. Те самые, что покупала для себя и выбросила в мусоропровод. Не раздумывая. Как будто сбрасывала балласт.
— Дочка позвонила через неделю. Слышит: я какая-то другая. Голос живой, смеюсь. Спрашивает: «Мама, что случилось? Ты влюбилась?» Я говорю: «Да. В троих сразу. Приезжай — познакомлю».
Алла Михайловна улыбается, впервые за весь разговор по-настоящему, широко.
— Она приехала в марте. Зашла, увидела котов — и остолбенела. Потом обняла меня и прошептала: «Прости, мама. Я не знала, что ты так...» Не договорила. Но я поняла.
— Сейчас встаю в шесть утра, — Алла Михайловна собирает со стола миски, моет их под краном. — Коты завтракать требуют, им всё равно, что пенсионерка. Потом уборка, потом на рынок. За рыбой, за мясом. Вечером во дворе с соседкой Ниной встречаемся, она тоже кошатница. Обсуждаем, кого чем кормить, у кого блохи, у кого линька.
Васька приносит ей в зубах мятую мышку: игрушечную, пищащую. Кладет к ногам, требовательно смотрит.
— Играть изволите? — она бросает мышку в коридор, кот срывается с места. — Вот так весь день. У меня расписание, как у министра. График прививок, график обработки от паразитов. Я таблицу на холодильнике повесила.
Она подходит к окну, смотрит на двор. Там, у подъезда, в коробке пищат котята. Новые, подброшенные.
— Вчера появились. Нина говорит: «Алла, хватит тебе, не тяни в дом». А я думаю: возьму одного. Самого слабенького. — Она оборачивается, и в глазах её не тоска, а азарт.
Врач в поликлинике спрашивает: «Как давление, Алла Михайловна? Таблетки пьёте?» Я говорю:
— Какие таблетки? У меня три кота — лучше любого лекарства.
Тимофей запрыгивает на подоконник, устраивается рядом с Марусей. Васька возвращается с мышкой, укладывается у батареи. В квартире тихо. Только урчание, мерное, успокаивающее, как дыхание самой жизни.
— Они меня спасли, — Алла Михайловна садится в кресло, и Тимофей тут же перебирается к ней на колени. — Но если честно, я думаю, это я их спасла. И мы спасли друг друга. Потому что любовь она ведь всегда взаимная. Неважно, человек любит или кот.
За окном темнеет. Алла Михайловна включает торшер, берёт книгу. Коты устраиваются вокруг — каждый на своём месте.
Таблетки больше не нужны.