Борис Ройфман считался человеком почтенным. Заведующий скромными мастерскими при Краснопресненском психоневрологическом диспансере, дотошный хозяйственник, аккуратный.
Коллеги его уважали, в домоуправлении здоровались первыми, в райфинотделе тоже, а то, что в подвалах соседних домов днём и ночью стучали пятьдесят восемь подпольных вязальных машин, об этом полагалось не знать решительно никому.
Вот все и делали вид, что не знают...
Борис Наумович, надо отдать ему должное, к афере шёл долго. С сорок восьмого года он пробовал скроить что-то своё при одной артели, потом была работенка посерьёзнее, а в пятьдесят седьмом судьба сделала поворот, после которого дорога из Калинина, где он запустил неучтённый трикотаж в комбинате общества глухонемых, пошла прямиком в Москву.
В столицу он приехал уже человеком с капиталом, со связями и с одной мыслью найти место, где никто ничего не увидит, даже если поставить станок посреди кабинета.
Место нашлось, и было оно на загляденье. Как писал в мемуарах «По закону и совести» бывший сотрудник госконтроля Николай Чистяков, Ройфман «купил, да, именно купил за две тысячи рублей у своего предшественника должность заведующего мастерскими психоневрологического диспансера».
Вдумайтесь, читатель, должность продавалась и покупалась, как порося на рынке, и никого это особенно не смущало. Главврача Ройфман незаконно оформил ещё и врачом мастерских, и тот, получая двойной оклад, отвернулся к окну и не поворачивался три года.
Осмотревшись, Ройфман понял, что взял не должность, а настоящую пещеру Али-Бабы. Огромные подвалы, во дворе производственные мастерские, всё под видом «трудовой терапии». Рабочей силой стали пациенты диспансера, труд которых не оформлялся никакими договорами.
— Кто мог подумать, - разводил руками тот же Чистяков, - что в мастерских, где работают больные люди в порядке трудовой терапии, свила гнездо шайка жуликов?
А Борис Наумович, как видите, подумал и не один раз.
Оставалось решить главное. Куда девать продукцию. И тут на горизонте явился Шая Шакерман, человек с пёстрой биографией. В начале пятидесятых отсидевший за хищения, он знал всех, от валютчиков до директоров сберкасс. Ройфман нашёл его, придвинул стакан чая и заговорил негромко.
— Шая Лейбович, есть у меня для вас местечко в картонажном цеху при диспансере.
Шакерман усмехнулся, повертел стакан в пальцах.
— Картон, Боря, это для богобоязненных, а я человек любопытный.
— Вот и славно, - сказал Ройфман. - Цех картонажный только на вывеске, а любопытствовать будете по другому ведомству.
Весной пятьдесят восьмого дуэт сложился окончательно.
Раньше в картонажном цехе клеили футляры для градусников, а теперь в подвалах тихонько поставили пятьдесят восемь промышленных вязальных машин, которых по документам не существовало в природе.
Шерсть везли вагонами из Узбекистана и с Загорской трикотажной фабрики, где сидели свои люди и оформляли бумажки как надо.
Станки грохотали в три смены, пациенты диспансера работали в подвалах без вентиляции, в духоте и тесноте, фактически на положении рабов. Продукция уходила в торговую сеть, где приёмщицы и товароведы уже ждали с распахнутыми объятиями.
Чистую шерсть мешали с дешёвой синтетикой, а на ярлыках красовалось «шерсть натуральная сто процентов». За три года через цех прошли сотни тонн шерсти, а компаньоны положили в карман капитал, исчислявшийся миллионами.
Сумма для начала шестидесятых, как сказал бы покойный Ильф, «из тех, которые произносят шёпотом».
Самое замечательное во всей этой истории была «крыша».
Среди тех, кто впоследствии распутывал клубок, не скрывали удивления, потому что впервые пришлось столкнуться с такой разветвлённой организацией.
А охраняли комбинат-призрак сотрудники того же столичного УБХСС. Да, вот так, те, кому по долгу службы полагалось ловить цеховиков за руку, на служебных машинах сопровождали тюки с неучтёнными свитерами.
Записки Чистякова сохранили любопытную деталь.
«Краснопресненскому райфинотделу было известно, что в мастерские в большом количестве завозится шерсть из Узбекистана. Однако финансисты вместо передачи материалов прокурору спокойно оформляли сделку».
Оформляли с чашкой чаю и бубликом.
Сам же Борис Наумович, по воспоминаниям всё того же Чистякова, производил впечатление человека, от жизни уже ничего, кроме денег, не желающего.
«Газет он не читал, книг тоже, в театр и кино не ходил по нескольку лет».
Считал купюры да заводил тайники.
В шестьдесят первом грянула денежная реформа. Для миллионеров всех мастей это был чёрный день. Миллион старых рублей на новые так просто не обменяешь, сразу спросят, откуда у обычного гражданина.
Но Шакерман обычным гражданином не был. Его знакомцы в сберкассах тихонько, небольшими порциями, прогнали весь капитал через обмен, и новенькие купюры перекочевали в тайники на квартире и на подмосковной даче. Золото туда же, десятки килограммов золота, валюта, драгоценные камни, всё это потом будут выкапывать и выгребать оперативники.
А провалилось всё, как это водится в больших историях, из-за женщины.
По одной из версий, Шакерман овдовел, утешился с замужней сестрой покойной, та одумалась и вернулась к мужу, прихватив с собой одну маленькую, но драгоценную подробность.
Муж, обиженный дважды, и как рогоносец, и как советский гражданин, подумал несколько вечеров и отправился писать заявление, и не в милицию, а сразу в КГБ.
Дальше пошло быстро. Обыск, тайники, хриплое «Есть!» оперативника, и на свет полезли стеклянные банки, полные золота и новеньких сторублёвок. Шакерман на допросах держался как мог, а вот Ройфман, орешек, казалось бы, покрепче, на первом же допросе у полковника Петренко, начальника следственного отдела КГБ, сломался мгновенно.
— Жить будете, Борис Наумович, - сказал Петренко, раскладывая папиросы. — Если отдадите всё целиком.
Ройфман посмотрел на папиросу, на следователя, на зарешёченное окно.
— Целиком, это как?
— Это значит со всеми тайниками и со всеми подельниками.
Ройфман сдал компаньона со всеми потрохами. Полностью признал вину, добровольно сдал ценности, на суде говорил о раскаянии и даже отказался от адвоката по соглашению. Шакерман держался дольше, но и его в конце концов дожали.
Петренко обещание, конечно, не сдержал, да и не мог сдержать. Уже вовсю работал свежий указ Президиума Верховного Совета СССР от пятого мая шестьдесят первого года, вводивший высшую меру за хищения в особо крупных размерах.
Ройфману и Шакерману был вынесен суровый приговор, который вскоре был приведён в исполнение. Среди расстрелянных оказался и высокопоставленный сотрудник МВД, крышевавший комбинат. Прочие подельники получили большие сроки.