— Запомните, студенты, — говорил профессор Щукин, прищурившись поверх очков, — в нашем вузе списывают только два типа людей: дураки и гении. Первым это не помогает, вторым не нужно.
Группа тихо вздохнула. Никто пока не знал, к какому типу относится лично он, но хотелось не к первому.
Я к первому явно тяготела.
Экзамен по его предмету ходил в списке ужасов под номером два. На первом был военник, но там хоть автоматы не задавали теорию.
— У него всё куплено, — уверенно шептала подруга Анька. — Я в прошлом году слышала, как один на зачёте прям конверт на стол положил.
— И что? — спросила я.
— Профессор посмотрел, вздохнул и сказал: «Пересачу не дам», — пожала плечами Анька. — Так что, может, и куплено, но мы не потянем.
К сессии мы готовились честно… первые два дня. Потом пришла реальность: пять экзаменов, две работы, жизнь.
В день икс я по привычке зашла в универ раньше. Профессор ещё не пришёл, под дверью толпились студенты, как перед маршруткой в час пик.
— Слышали, как он принимает? — делился опытом старшекурсник. — Тянете билет, читаете вопрос. Если он говорит «угу» — вы на верном пути. Если «м-дааа» — всё плохо. Если молчит — всё ещё хуже, потому что задумал гадость.
Профессор появился, как обычно, неожиданно: дверь открылась, и он уже за столом.
— Начнём, — сухо сказал он. — Меня интересует не то, что вы выучили ночью, а то, что осело между ушами за семестр.
«А между ушами у меня сейчас ветер и паника», — подумала я.
Мне достался билет №13. Естественно.
В первом вопросе — тема, на которой я благополучно спала всю лекцию. Во втором — формула, которую я видела только на чужих конспектах.
Я честно написала всё, что помнила, дополнив конструкцию молитвой и парой стрелочек.
— Иванова, — позвал профессор. — Ко мне.
Я подошла, сжимая листочек, как завещание.
Он молча взял билет, прочитал, хмыкнул.
— Что вы здесь написали?
— Свою версию истины, — честно призналась я.
Уголки его губ дрогнули.
— Версии истины меня не интересуют, — сказал он. — Меня интересуют версии вашей головы.
Он достал из стола прозрачную пластиковую коробку. Внутри — десятки сложенных бумажек.
— Видите это? — спросил профессор.
— Шарики судьбы? — предположила я.
— Почти, — кивнул он. — Это ваши шпаргалки. Я собираю их уже десять лет.
Аудитория зашепталась.
— Вы… всё это находите? — поражённо спросила я.
— Меня трудно удивить, — сказал профессор. — Но иногда получается.
Он покопался в коробке и вытащил знакомый почерк. Я похолодела.
— Ваша? — поднял бровь.
Я узнала свою «шпаргалку-подсказчик», которую тщательно прятала в рукаве. Значит, заметил, но промолчал.
— Моя, — вздохнула я.
— Так, — он отложил её в сторону. — Теперь слушайте внимательно, Иванова.
— Сейчас будет выговор? — уточнила я.
— Сейчас будет хитрость, — ответил он. — Но не моя. Ваша.
Я не поняла.
— Вы пришли на экзамен с подсказкой, — профессор держал бумажку двумя пальцами. — Это значит, что вы хотя бы открывали конспекты. Уже достижение.
— Если честно, — пробормотала я, — половину списала у Аньки.
— Тем интереснее, — кивнул он. — Сейчас вы выйдете к доске. Я задам вам три вопроса. Не из билета. Из жизни. Если честно отвечаете — ставлю вам «удовлетворительно». Если начинаете юлить — пишете пересдачу.
— Это законно? — прошептала я.
— Это хитро, — поправил он.
Я вышла к доске, как на расстрел.
— Итак, первый вопрос, — профессор откинулся на спинку стула. — Для чего вы учитесь на этом факультете? Только честно. «Чтобы делать добро миру» не предлагать.
— Чтобы… не работать продавцом, как мама, — выдохнула я. — Она всю жизнь стояла за прилавком и по праздникам падала с ног. Я хочу сидеть, а не стоять.
В аудитории кто‑то хихикнул.
— Честно, — удовлетворённо кивнул профессор. — Второй вопрос. Сколько раз за семестр вы реально слушали меня на лекциях, а не сидели в телефоне или в облаках?
— Раз пять, — призналась я. — Максимум семь. Одну точно помню — вы тогда стол перевернули, чтобы доказать что‑то про законы.
— Закон инерции, — подсказал он. — Запомнили. Уже плюс.
— Третий вопрос, — оживился профессор. — С какой мыслью вы писали эту шпаргалку?
— Что без неё я точно завалю экзамен, — сказала я. — Потому что я… — запнулась. — Потому что я не верю, что могу сама.
Он рассмотрел меня поверх очков.
— Вот сейчас вы сказали мне больше правды, чем во всех своих конспектах, — произнёс он. — А теперь хитрость.
Профессор взял мою шпаргалку, подошёл к доске и аккуратно прикрепил её магнитом.
— Внимание, группа, — сказал он. — Перед вами на доске — классический пример того, как люди больше верят бумажке, чем собственной голове.
Студенты зашевелились.
— Этот текст, — он ткнул пальцем, — написан так, что его автор сам в нём путается. Зато, пока он писал, кое‑что случайно выучил.
Он повернулся ко мне.
— Иванова, повторите вслух то, что написано здесь. Не глядя.
Я зажмурилась, вдохнула и, к своему ужасу, повторила. Почти слово в слово.
Аудитория прыснула.
— Видите? — профессор развёл руками. — Девушка, убеждённая, что без бумажки она никто, только что озвучила то, ради чего шпаргалку делала. Это и есть мой хитрый метод.
Он вернулся к столу.
— Я не гоняюсь за бумажками. Я гоняюсь за головой, которая прячется за ними.
Открыл зачётку, взял ручку.
— Три честных ответа и одно неожиданное доказательство, что вы всё‑таки что‑то знаете… — он поставил «3». — Этого мало для гордости, но достаточно, чтобы не видеть вас летом на пересдаче.
Он поднял голову:
— На следующем курсе попрошу вас сесть на первую парту. Посмотрим, что можно сделать с человеком, который наконец заметил, что у него есть мозг.
После экзамена Анька набросилась на меня:
— Ты что, реально всё рассказала? И про маму, и про шпаргалку?
— Реально, — кивнула я.
— И он тебя за это пощадил? — не верила она.
— Он меня за это поймал, — усмехнулась я. — И показал, как сам могу.
Она скептически фыркнула:
— Хитрый он, твой профессор.
Я посмотрела на очередь у кабинета, на коробку со шпаргалками, которую он демонстративно поставил на видное место.
— Очень хитрый, — согласилась я. — Только хитрость у него какая‑то… в нашу пользу.
На следующей лекции я уже пришла заранее и действительно села на первую парту.
Профессор вошёл, окинул аудиторию взглядом и, заметив меня, едва заметно кивнул:
— Ну что, Иванова, попробуем на этот раз без шпаргалок?
— Попробуем, — сказала я. — Вдруг я всё‑таки из второго типа людей, а не из первого.
Он усмехнулся:
— Вот это — начало научного подхода.