В подполе, в предпасхальную ночь, когда в домах над ними уже слышался стук яиц о край кастрюли и запах луковой шелухи, Дормидонт и Пафнутий вели не спор, а почти что богословскую беседу.
Их не касались вопросы духовности в привычном смысле – это была область людей. Но для них крашение яиц было действием, врезающимся в самую ткань домашности. И потому требовало осмысления.
«Вот опять, – заворчал Дормидонт, чувствуя, как в доме над ним нарушается порядок. – Коробки с красками на кухонном столе. Кисточки, миски, вода повсюду. Беспорядок. Хаос творчества».
Пафнутий, уловивший в воздухе особое, сосредоточенное возбуждение, покачал головой.
«Это не беспорядок, Дормидонт. Это ритуал. Самый плотный, самый материальный ритуал из всех, что бывают в доме. Они берут хрупкую, пустую скорлупу и превращают её... в символ. В знак. Это действие не про уборку».
И вот тут началось их рассуждение о сути.
Дормидонт о форме:
«Но если уж делают, то должны делать правильно. По системе. Яйцо – оно яйцом и должно оставаться. Оно не может стать клоуном. Не может стать машинкой или смешной рожицей».
Он говорил это с убеждённостью архитектора, охраняющего чистоту линий. «Превратить священный (для них) предмет в игрушку – значит нарушить иерархию вещей. Игрушка – для игры, для временного. Яйцо на Пасху – для памяти, для вечного напоминания. Смешивать эти порядки – кощунство против самого смысла. Это как поставить детскую книжку на полку с архивными документами. Недопустимо».
Пафнутий о содержании:
«Ты прав, но не до конца, – тихо ответил Пафнутий. – Дело не только в форме. Дело в глубине. Они не развлекаются. Они, может, и смеются, но смех этот... особенный. Напряжённый. В нем есть дрожь. Они сосредоточены. Каждое движение кисточки – как слово в молитве. Они вкладывают в это яйцо не краску, а... надежду. Ожидание. Вера – для них, а для дома – это выплеск самой концентрированной человеческой теплоты».
И они вместе пришли к мысли, которая была им ясна как домовым, хранителям самой сути домашних действий:
Красить яйца – это не развлечение. Это труд души, облечённый в действие. Это когда хлопоты по хозяйству, которые Дормидонт так любит упорядочить, и душевный настрой, который чувствует Пафнутий, сливаются в одно физическое действо. Мытьё, варка, окрашивание – это не бытовщина. Это телесная молитва.
Красное пасхальное яйцо – это не украшение. Это запечатанное послание от дома самому себе. Послание о том, что жизнь (красный) побеждает небытие (пустоту). Что память (традиция) сильнее забвения (хаоса). Что хрупкое (скорлупа) может быть вместилищем самого прочного (веры, надежды, любви).
И домовые, Дормидонт и Пафнутий, в эту ночь чувствовали себя не сторожами, а свидетелями. Свидетелями того, как люди, сами того не зная, совершают самое важное домашнее таинство: берут самое простое, самое хрупкое – и наполняют его самым сложным, самым вечным.
Потому что в этот момент дом был не местом проживания. Он был храмом памяти и жизни. А яйцо – не едой и не игрушкой. Символом того, что этот дом, этот порядок, эта атмосфера – живы. И будут жить. Даже когда скорлупа расколется, даже когда краска сотрётся – смысл, вложенный в неё, останется в стенах, в воздухе, в самой «домашности», которую они охраняют.