— Всё. Подписал. — Степан Гурьевич бросил папку на стол так, что бумаги разлетелись по скатерти. — Квартиру делю поровну. Тебе, Толику и Рите.
Валентина замерла у плиты. Половник так и остался в руке.
— Как это — поровну? — она обернулась медленно, будто не поняла. — Ты в своём уме, отец?
— В своём. Нотариус сегодня заверил.
— Рите? — голос у неё стал тише, что было куда страшнее крика. — Рите, которая двадцать лет носа сюда не казала? Которая на похороны матери явилась в джинсах и через два часа уехала, потому что у неё, видишь ли, самолёт?
Степан Гурьевич сел. Осторожно, как садятся старые люди — сначала нашарив край стула.
— Она всё-таки дочь моя.
— А я кто?! — Валентина грохнула половник о плиту. — Я тут каждые выходные! Я тебе и давление мерю, и в поликлинику вожу, и холодильник набиваю! А она позвонила тебе хоть раз за этот год?
— На новый год поздравила.
— Голосовым сообщением! Папочка, с новым годом, чмок — и всё! Это называется дочь?
Степан молчал. Смотрел на бумаги, которые она даже не подняла с пола.
— Толик хоть рядом, — продолжала Валентина, и теперь в голосе появилось что-то надломленное. — Толик хоть иногда заезжает. Но Рита... Отец, она же специально ждала. Ты понимаешь? Специально. Пока ты сам всё не оформишь.
— Не выдумывай.
— Я выдумываю?! — она подошла к столу, встала напротив. — А кто тебе три недели назад звонил и спрашивал, правда ли, что ты квартиру хочешь продать? Думаешь, я не знаю? Мне Толик сказал.
Степан поднял глаза. Что-то в них дрогнуло — совсем чуть-чуть.
— Она просто спросила.
— Просто спросила. — Валентина засмеялась невесело. — Конечно. Папа, ты добрый. Ты всю жизнь добрый. Мама тебя за это и любила. Но доброта — это одно, а вот это, — она ткнула пальцем в папку, — это уже другое.
Она взяла одну бумагу с пола. Посмотрела. Положила обратно.
— Я не прошу больше. Я прошу справедливо.
— Справедливо — поровну между детьми.
— Поровну — это когда все трое вкладывались поровну! — голос снова взлетел. — Мы с мужем тебе ванную переделали три года назад! За свои деньги! Помнишь? Или уже нет?
— Помню.
— И что?
Степан Гурьевич ничего не ответил. Взял со стола стакан с чаем, который уже остыл, сделал глоток. Поставил.
За окном март. Мокрый, злой. По стеклу ползли капли.
— Я не буду это отменять, Валя.
Она смотрела на него долго. Потом развернулась, сняла фартук, бросила на спинку стула.
— Тогда и я больше не буду, — сказала она тихо. — Ничего не буду.
И вышла.
Степан Гурьевич остался один за столом. Бумаги на полу. Чай холодный. За окном дождь.
Он и не заметил, как долго сидел так — пока в прихожей не хлопнула дверь
Толик позвонил на следующий день. Голос бодрый, чуть сальный — такой у него всегда, когда что-то нужно.
— Слышал, слышал. Валька расстроилась?
— Расстроилась, — сказал Степан коротко.
— Ну и зря. Папа, ты всё правильно сделал. По-честному. Мы же семья. — Пауза. — Слушай, я тут хотел спросить. Ты свою долю пока не собираешься... ну, ты понимаешь?
— Что?
— Ну, в смысле — ты же в квартире живёшь. Может, имеет смысл сразу договориться, что мы потом не продаём, а... ну, так — пользуемся вместе.
Степан помолчал.
— Вместе это как?
— Ну, например, я бы одну комнату... временно. Мы с Любой немного не ладим сейчас, понимаешь? Ничего серьёзного, просто...
— Нет.
— Что нет?
— Нет, Толик.
Пауза стала длиннее.
— Ладно. Ладно, пап. Просто спросил. — Голос уже другой. — Ты как вообще? Давление в порядке?
— В порядке.
— Ну и хорошо. Я заеду на днях.
Не заехал.
Рита написала через три дня. Голосовым не обошлась — прислала сообщение, длинное, обстоятельное. Что она рада, что отец всё оформил. Что она думала о нём всё это время. Что обязательно приедет летом. Что целует.
Степан прочитал. Отложил телефон. Встал, подошёл к окну.
Двор внизу. Скамейка у подъезда, где они с Ниной сидели по вечерам. Уже пять лет, как Нины нет, а скамейка всё та же.
Валентина не звонила.
Это было непривычно. Каждые выходные — звонок, потом приезд, потом возня на кухне, запах борща, её голос то ворчливый, то смеющийся. Пять лет так. С тех самых пор, как Нины не стало.
Степан открыл холодильник. Пусто почти. Кефир, кусок сыра, три яйца.
Он закрыл холодильник. Постоял.
Потом оделся и пошёл в магазин сам.
Рита приехала не летом. Приехала через две недели — неожиданно, без предупреждения, в пятницу вечером.
Степан открыл дверь и не сразу узнал её. Постарела. Или просто он давно не видел.
— Пап! — она шагнула, обняла. Пахло от неё дорогими духами и дорогой усталостью. — Я вот решила — чего тянуть? Взяла билет и приехала.
— Проходи.
Она прошла, огляделась. Прошлась по комнатам — быстро, цепко. Степан это заметил.
— Обои давно не меняли, — сказала она из спальни.
— Давно.
— Надо бы. — Она вышла обратно, села на диван. — Ты совсем один тут? Валька не помогает?
— Помогала.
— Поссорились?
— Не поссорились.
Рита посмотрела внимательно.
— Из-за завещания?
— Откуда знаешь?
— Толик сказал. — Она поправила волосы. — Пап, ну не обижайся на неё. Она всегда такая была — если не по ней, сразу дуется. Ты же помнишь.
Степан сел в кресло напротив.
— Рита. Ты зачем приехала?
Она не смутилась. Совсем.
— Папа, я соскучилась.
— Соскучилась. — Он кивнул. — Хорошо.
— И ещё, — она чуть подалась вперёд, — я хотела поговорить. По-взрослому. Ты понимаешь, что втроём квартирой владеть неудобно? Надо как-то договориться. Может, я выкуплю Валькину и Толикову доли? Они получат деньги, ты спокойно живёшь, и всё чисто.
Тишина.
За стеной у соседей работал телевизор.
— Это твоя идея или адвоката? — спросил Степан.
— Папа...
— Рита. Я старый. Не дурной.
Она откинулась на спинку дивана. Что-то в лице изменилось — сползло, как штукатурка.
— Я просто пытаюсь найти решение.
— Решение, которое тебе удобно.
— Всем удобно!
— Вале не удобно, — сказал Степан. — Она двадцать квадратов в ванной за свои деньги переложила. Три года назад. Ты знала?
Рита молчала.
— Не знала, — сам же ответил он. — А я знаю. Помню каждую неделю, когда она приезжала. И когда мне плохо было — после того, как Нина... — он запнулся, — Валя была здесь. Не ты, не Толик. Валя.
— Пап, я далеко живу, ты же понимаешь...
— Понимаю. — Он встал. — Чаю сделать?
— Не надо, — Рита тоже встала. Голос стал другим — сухим, деловым. — Пап, в общем, подумай. Я серьёзно. Это выгодно для всех.
— Подумаю.
Она уехала через час.
Степан убрал со стола чашку, которую всё-таки поставил, хотя она и отказалась. Сел к окну.
Достал телефон. Нашёл Валентинин номер. Смотрел на него долго.
Не позвонил.
Валентина пришла сама. В воскресенье утром — позвонила в дверь, как чужая, хотя всегда просто открывала своим ключом.
Степан открыл.
— Зайдёшь?
— Зайду.
Прошла на кухню. Поставила пакет на стол — там гремело что-то стеклянное.
— Компот сварила. Из вишни, как ты любишь. — Она не смотрела на него. — Не пропадать же.
— Спасибо.
Помолчали.
— Рита была, — сказал Степан.
— Знаю. Толик сказал.
— Хочет выкупить доли.
Валентина достала банку с компотом, поставила в шкаф. Достала вторую. Поставила рядом. Аккуратно, не стукнув.
— И что ты ей ответил?
— Что подумаю.
Она закрыла шкаф.
— Пап, — сказала она наконец, и теперь повернулась, — я не из-за денег. Я хочу, чтобы ты понял.
— Понял что?
— Что мне обидно не из-за метров. — Она взяла со стола его кружку, которую он оставил с утра, поставила в раковину, смыла. Привычно, не думая. — Мне обидно, что ты не видишь разницы. Что для тебя мы все одинаковые. Один раз в год позвонила и забежала на час — и то же самое. Обидно.
Степан сидел.
— Я вас одинаково люблю.
— Я знаю. — Она вытерла руки. — Но любить одинаково и делить одинаково — это разные вещи, пап. Мне никто не говорил этого вслух, но я так думаю.
— Думаешь, или Серёжа твой так думает?
— Мой Серёжа деньги на ванную дал! — она всё-таки взорвалась, но коротко — выпустила и сразу убрала. — Извини. Не буду про Серёжу.
Степан встал. Подошёл к шкафу, где стояли банки. Открыл.
— Вишнёвый любишь делать, — сказал он тихо. — Как мать.
Валентина не ответила.
— Она последний год тоже варила. Перед тем как... — Степан не закончил. Закрыл шкаф. — Валь. Я позвонил нотариусу вчера.
— Зачем?
— Хочу изменить.
Она замолчала. Смотрела на него.
— Не надо, — сказала наконец.
— Что?
— Не надо менять. — Она взяла пакет, сложила, убрала в ящик. — Если ты меняешь из-за того, что я ушла обиженная — не надо. Я не хочу так.
— А как ты хочешь?
Валентина помолчала.
— Я хочу, чтобы ты сам понял. Без давления. Без того, что я хлопнула дверью, и ты испугался. — Она посмотрела ему в глаза. — Если ты считаешь, что правильно — поровну, значит, поровну. Я переживу.
— Переживёшь?
— Переживу.
Степан смотрел на неё долго. На руки, которые только что убрали его кружку — так, как делала это Нина. На то, как она стоит — чуть боком, как всегда, когда не уверена в себе, но держится.
— Я позвоню нотариусу, — сказал он.
— Пап...
— Не потому что ты ушла. — Он сел. — Потому что Рита приехала и за час обошла все комнаты, как оценщик. А ты компот привезла.
Валентина уставилась в стол.
— Это не причина менять завещание.
— Нет, — согласился он. — Причина — вот. — Он встал снова, пошёл в комнату. Вернулся с конвертом. Положил перед ней.
— Что это?
— Открой.
Она открыла. Там были квитанции. Все, за три года. За ванную, за плитку, за сантехника. Имя в графе плательщика — Валентина Степановна Гурьева.
— Откуда...
— Я сохранял. — Степан сел напротив. — Ниной мы вместе сохраняли. Она говорила: это надо помнить. Не для суда. Просто — помнить.
Валентина смотрела на квитанции. Долго.
— Я не знала.
— Теперь знаешь.
Нотариус перезвонил в четверг.
Степан Гурьевич говорил недолго. Вышел из разговора, положил телефон на комод. Постоял у окна.
Через час позвонила Рита.
— Пап, мне сказали, что ты внёс изменения?
— Внёс.
— Можно узнать какие?
— Нет.
Пауза.
— Это из-за Вальки?
— Это из-за меня, — сказал Степан. — Я сам решил. Это моя квартира, Рита.
Рита помолчала. Потом сказала сухо:
— Ладно.
И отключилась.
Толик написал вечером. Просто: Пап, всё ок?
Степан ответил: Всё хорошо.
Валентина приехала в субботу. Как раньше — открыла своим ключом, прошла на кухню, начала что-то доставать из сумки. Гремела посудой, открывала краны.
Степан сидел в кресле, слушал.
— Буду щи варить, — крикнула она из кухни. — Капуста есть?
— Есть.
— И на том спасибо.
Потом, когда щи были готовы и они сидели за столом, Валентина спросила:
— Ты сказал Рите?
— Нет. Она сама узнала.
— Злится?
— Наверное.
Валентина помешала в тарелке.
— Ты не жалеешь?
Степан подумал. По-настоящему подумал, не для виду.
— Нет, — сказал он. — Мать была бы довольна.
Валентина ничего не ответила. Только встала, унесла пустую тарелку. Вернулась с чаем.
Поставила перед ним. Молча.
За окном апрель. Уже не злой — просто пасмурный, в разводах синего и серого. На скамейке у подъезда сидела какая-то старушка. Кормила голубей.
Степан смотрел на неё и думал, что надо будет попросить Валю починить ту ножку у скамейки — шатается уже второй год.
Можно и самому попросить кого-нибудь. Но лучше — Валю.