Анна Павловна, женщина за шестьдесят, страдающая от бессонницы, когда злилась накручивала на палец завиток волос. Сейчас она делала это постоянно, уже четвертую неделю. С того самого дня, как ее старшая дочь Катя с двумя внучками, восьмилетней Алисой и пятилетней Милой, нарисовались на пороге ее двушки в пригороде. Дочь заявила с порога: «Все, мама, я ухожу от него. Пусть живет теперь со своим оболтусом».
Анна тогда закашлялась и уставилась на дочь — красивую, ухоженную, с дорогими сережками в ушах, которые муж привез из очередного рейса, но с таким перекошенным лицом, что стало страшно. Катя выглядела так, будто муж облил ее помоями, а не приютил на время сына от первого брака.
— Ты с ума сошла, — сказала тогда Анна, и это была не первая ее фраза и далеко не последняя. — Ты совсем рехнулась, Катька. Какого оболтуса? Саша ребенок. А у Коли мать в реанимации, ты что, бессердечная?
Катя не ответила, только поджала губы по-барски, как умела с самого детства, и принялась распаковывать огромный чемодан, из которого доставались детские платьица, колготки, какие-то бантики, флаконы с шампунями. Алиса и Мила, напротив, вели себя тихо, прижавшись друг к другу. И только их круглые, удивленные глаза бегали по бабушкиной квартире, как у двух маленьких зверьков, которых выкинули из привычной норы.
Анна, в отличие от дочери, всегда считала своего зятя Николая золотым человеком, и сейчас тем более не понимала, как можно так жестоко обходиться с мужчиной, который оказался между двух огней. Николай работал в море уже лет пятнадцать, сначала матросом, потом боцманом, а последние пять лет старшим механиком на большом сухогрузе. Домой привозил хорошие деньги и Катерина могла позволись себе не работать. Она занималась только детьми и собой. Посещала фитнес, косметолога, раз в год ездила с подругами в Турцию, пока муж бороздил океаны. Дом, который они построили пять лет назад, был и правда полной чашей — двухэтажный кирпичный особняк в коттеджном поселке, с камином и итальянской кухней. Николай для Кати ничего не жалел, а она говорила подругам: «Ну какой муж, он же вечно в море. А я одна, как соломенная вдова».
И вот теперь этот скандал.
Все началось три месяца назад, когда у матери Николая, Галины Петровны, случился обширный инсульт, за которым последовала клиническая смерть, потом реанимация. Сын Николая от первого брака остался один.
Первая жена Коли после развода укатила с каким-то предпринимателем, оставив сына свекрови. И с тех пор появлялась раз в году, присылала алименты, но нерегулярно и звонила только по праздникам. Так что Саша с трех лет жил с бабушкой, строгой, но заботливой женщиной.
И когда Галина Петровна слегла, когда стало ясно, что она больше не поднимется перед Николаем встал вопрос ребром: что делать с сыном? Отдавать в интернат? Платить чужим людям, чтобы они смотрели за мальчишкой, пока он в море? Сдавать в какую-то школу-пансион, где такие же брошенные детишки сидят по углам? Николай тогда, будучи в рейсе, за месяц поседел, по словам его сослуживцев, и в конце концов принял единственно возможное для себя решение: как только судно причалило к родному порту, он забрал Сашу от соседки, которая временно приютила мальчика, привез его в свой дом, в эту самую «полную чашу», поставил перед Катей и сказал:
— Это мой сын. Он будет жить с нами, пока мать не встанет на ноги. А если не встанет, то навсегда.
Катерина тогда, по ее собственным словам, «онемела от наглости». Она, конечно, знала, что у мужа есть сын от первого брака, они даже встречались иногда. Когда Николай приезжал, он водил Сашу в кино или в аквапарк. Но чтобы вот так — притащить чужого мальчишку в дом, где растут две девочки, где все устроено под нее, под Катю, где каждая вещь лежит на своем месте — нет, этого она не могла принять.
— А я? — спросила она тогда, скрестив руки на груди. — Ты меня спросил? Ты спросил дочерей? Им нужен чужой мальчик в доме? Ему двенадцать лет, Коля! Это подросток, он может что угодно сделать с девочками. Ты об этом подумал?
Николай, здоровый мужик с легкой сединой в черной бороде и руками, покрытыми татуировками и шрамами, посмотрел на жену тяжелым взглядом.
— Не неси чушь, — веско сказал он. — Сашка не чужой. Он мой сын. И твой тоже, если хочешь быть моей женой. Я не собираюсь его бросать, и не проси.
— Ах, не проси? — Катерина тогда взвилась, как ошпаренная. — А кто тебе детей рожал? Кто ночами не спал, пока ты в своих морях? Я! А ты, не спрашивая моего мнения, какого-то Сашку мне подсовываешь? Да пошел ты!
Она развернулась и выбежала из гостиной. Саша, стоявший все это время в прихожей с рюкзаком за спиной, так и не решился войти в гостиную. Он слышал все через дверь, слышал, как его назвали «каким-то Сашкой».
Анна Павловна, узнав об этом от зятя по телефону, почувствовала, как у нее заныло сердце от стыда за дочь.
Первые две недели Катя делала вид, что смирилась. Она не разговаривала с Сашей, не кормила его за общим столом, оставляла его обед рядом с микроволновкой с запиской «разогрей сам». А девочкам запретила с ним играть — «он вам не брат, он чужой». Николай, видя это, не устраивал скандалов, но глаза у него становились все жестче, а когда он смотрел на жену, в этом взгляде не было уже ни любви, ни нежности. Терпение человека, который привык работать на износ, заканчивалось и он не собирался прогибаться под капризы ены.
Саша же вел себя тихо, даже слишком тихо. Он мыл за собой посуду, убирал постель, сидел в комнате, которую ему выделили и часами делал уроки или смотрел в телефон. Он старался не попадаться мачехе на глаза, а когда случайно сталкивался с ней в коридоре, опускал голову и шептал «здравствуйте». На что Катерина либо не отвечала вовсе, либо бросала сквозь зубы «здорово».
Через две недели Катя устроила скандал. Громкий, с битьем посуды, с криками «я так больше не могу», «выбери — или я и твои дочери, или он», «я не хочу жить с чужим ублю.дком в одном доме». Николай, который как раз собирался на очередной рейс, выслушал все это молча, потом взял трубку, позвонил своему работодателю и сказал, что в этот раз не пойдет, что нашел работу на берегу. В порту, диспетчером, за треть бывшей зарплаты. Ему сейчас не до денег, ему сына растить надо.
— Ты что, уволился? — заорала Катя, когда поняла, что происходит. — Ты с ума сошел? А на что мы жить будем? Школа у девочек платная...
— Как что-нибудь проживем, — сказал Николай, даже не повернувшись к ней. Он сидел за кухонным столом и заполнял какие-то бумаги, а Саша мыл в раковине кружку, делая вид, что ничего не слышит. — Сын важнее. Ты же не бросишь наших девчонок, если со мной что-то случится? Вот и я не брошу.
— Это разные вещи! — Катерина схватила со стола тарелку и швырнула ее в стену. Тарелка разлетелась на осколки, и Саша вздрогнул, но не обернулся.
— Это мои дети, я их родила! А он выр.одок от твоей бывшей ша.ла.вы, и я его терпеть не обязана!
Николай медленно поднялся из-за стола, и в этом движении было столько сдерживаемой ярости, что Катерина попятилась к стене. Он подошел к жене вплотную, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза, и сказал тихо, почти шепотом:
— Еще раз назовешь его так, и я тебя вышвырну из этого дома. Поняла? Это мой сын, и он останется. Хочешь жить со мной — живи. Не хочешь — дверь открыта. Все.
Вот после этого разговора Катерина и собрала чемоданы. Сначала, как она сказала матери, «на пару дней, чтобы он остыл и понял, что без нас ему никак». А потом, когда Николай не позвонил и не попросил вернуться, задержалась на вторую неделю, на третью, на четвертую.
И сейчас, сидя на кухне у матери и бесцельно водя пальцем по мокрой столешнице, Катерина продолжала гнуть свою линию, не замечая, как у Анны начинается нервный тик.
— Мам, ты не понимаешь, — говорила она. — Он выбрал не меня. Он выбрал этого пацана. После девяти лет брака он выбирает какого-то Сашку, которого видел раз в год! А не меня и дочерей своих родных.
— Ты сама себя не слышишь, Катя? — Анна выключила газ под кастрюлей с супом, который варила для внучек, и повернулась к дочери. — Сама себя послушай. Какую-то Сашку? Это его сын, кровь его. У тебя две дочери, представь, что с тобой случится, если Мила заболеет и кто-то скажет: «А, ну ее, не хочу с ней возиться»? Ты бы что сделала?
— Это другое, — отрезала Катерина, но в ее голосе впервые проскользнуло что-то неуверенное. — Мои дочери родные, они мои. А этот чужой. И он старше, он может обидеть девочек. Я читала, что в таком возрасте у мальчиков уже половое созревание, они опасны для маленьких девочек, ты что, не понимаешь?
— О господи, — Анна закатила глаза к потолку, где красовалась старая, еще советская люстра, которую она никак не могла заменить. — Ты бы еще сказала, что он маньяк. Он тихий ребенок, которого бросила мать, а его бабушка, что заменила эту мать, сейчас между жизнью и смертью. А ты хочешь, чтобы твой муж был подлецом и выкинул сына на улицу? Ты бы уважала такого мужчину после этого?
— Ой, не надо мне лекции читать! — Катя вскочила из-за стола. — Ты всегда на его стороне, ты его больше любишь, чем меня! Ты бы видела, как этот Сашка на меня смотрит! Исподлобья, как волчонок. Он меня ненавидит, он специально все делает, чтобы меня выжить из моего же дома!
— Да что он может сделать, глупая ты баба? Он ребенок. Он уроки учит, посуду моет, от тебя по углам прячется, чтобы ты его не видела. Я звонила Коле, он мне все рассказал. Саша даже есть с вами за одним столом боится, потому что ты в прошлый раз бросила в него полотенцем, когда он взял хлеб без спроса.
Катя густо, до корней волос покраснела, и Анна поняла, что попала в точку.
— Это я случайно, — пробормотала дочь, отворачиваясь. — Он просто... он меня бесит своим видом. Вечно сидит, молчит, как партизан, и смотрит. И девочки мои его боятся, я же вижу.
— Девочки твои ничего не боятся, они тебя боятся, когда ты кричишь, — отрезала Анна Павловна. — Я с ними вчера играла, они сами рассказали, что папин сын с ними в лего играет и мультики им включает, когда ты на фитнес уходишь. А ты и не знала, потому что тебе плевать, ты только себя любишь.
Катя резко развернулась, глаза ее горели, как у тигрицы.
— Не смей мне такое говорить, мама. Ты не знаешь, как это — жить с чужим ребенком, который постоянно напоминает тебе, что ты у мужа не первая, что до тебя была другая, и что он, может быть, до сих пор ее любит, эту Наташку. Ты не знаешь, как это — просыпаться каждое утро и видеть в своем доме напоминание о том, что ты не единственная, не самая важная.
— Ах, вот оно что, — Анна Павловна села на табуретку, потому что ноги вдруг стали ватными. — Тебе не мальчика жалко, тебе свое эго жалко. Ты ревнуешь Колю к его бывшей? К женщине, которая бросила их обоих и уехала неизвестно куда? Катя, ты в своем уме?
— Оставь меня, — глухо сказала Катя и вышла из кухни.
В комнате играли Алиса и Мила. Строили из кубиков башню, которая уже три раза рушилась, но девочки весело хохотали и начинали заново. Катя посмотрела на них и ее лицо смягчилось. Она погладила Алису по голове, поцеловала Милу в макушку и сказала:
— Девочки, вы хотите к папе?
— Хотим! — закричали обе. — А Саша там? Он с нами играть будет?
Катерина замерла, сглотнула комок, который вдруг встал поперек горла, и ничего не ответила.
Через два дня приехал Николай. Анна Павловна сама позвонила ему и сказала: «Приезжай, разбирайся, я с ней не справляюсь». И он приехал на своей «Тойоте», с мешками под глазами от бессонных ночей. Анна, открыв зятю дверь, едва не заплакала.
— Здравствуйте, Анна Павловна, — сказал он глухо. — Она здесь?
— Здесь, Коля, здесь. Только вы оба не кричите, внучки спят.
Николай прошел в маленькую кухню, где Катя, услышав его голос, уже стояла у окна, с прямой спиной.
Он не стал ходить вокруг да около.
— Катя, — сказал он, остановившись в дверях. — Я приехал за тобой. И за девочками. Собирайся.
— Нет, — Катерина не обернулась. — Пока он живет в моем доме, меня там не будет.
— Это не твой дом, Катя. Это наш дом. И он был построен на мои деньги, между прочим. Но я сейчас не про это. Я про то, что мама в коме, врачи говорят, что она не выживет. И Саша останется у меня навсегда. Я его не отдам ни в детдом, ни в интернат, ни к теткам, ни к дядькам. Он мой сын. И ты это прими или уходи. Но не мучай ни меня, ни себя, ни детей.
Катерина медленно повернулась, в ее глазах блестели слезы.
— А ты меня любишь, Коля? — спросила она вдруг тихо. — Хоть немного?
Николай помолчал несколько секунд, и стало слышно, как тикают старые часы с кукушкой. Смешные, советские часы, которые Анна берегла, как память о муже.
— Люблю, — сказал он наконец. — Но не когда ты заставляешь меня выбирать между тобой и сыном. Любовь — это когда ты сама берешь его за руку и говоришь: «Иди сюда, парень, ты теперь наш». А ты так не сделаешь. Ты не умеешь любить чужого ребенка. Ты даже своих иногда не очень, честно говоря.
Катерина будто пощечину получила . Отшатнулась, открыла рот, закрыла и вдруг заплакала по-бабьи, с подвываниями, уткнувшись лицом в ладони.
— Как ты можешь... как ты смеешь... я.. я... я ради них...
— Ты фитнес посещала и на курорты летала, пока я в трюмах гнул спину, — перебил Николай, но без злобы, скорее устало. — Я не спорю, ты хорошая мать. Но сейчас ты показала себя. Спасибо, я понял все. Решай, Катя. Или ты возвращаешься сегодня со мной, и мы живем как семья, с Сашей и девочками. Или ты остаешься здесь навсегда.
— Как это, навсегда? — заорала Катерина, вытирая слезы кулаком, как маленькая. — На что нам жить?
— Тогда собирай вещи, — повторил Николай, разворачиваясь к выходу. — Жду в машине полчаса. Потом уеду один.
Он вышел, а Анна, которая все это время стояла за стенкой и слушала, зашла на кухню. Села напротив рыдающей дочери и сказала:
— Дура ты, Катька. Самая настоящая дура. Второй раз такое счастье не приходит. Ты его сейчас потеряешь и будешь потом локти кусать. А мальчишка твоим станет, если ты позволишь. Но ты не позволяешь, ты как стена стоишь. И от этой стены отскакивает и любовь, и жалость, и разум.
Катерина подняла на мать красные глаза и прошептала:
— А если мальчишка вырастет и уйдет к своей матери, а я потрачу на него годы?
— А если не бросит? — ответила Анна Павловна. — А если не уйдет? А если он станет тебе как сын? Ты хоть раз об этом подумала? Или ты только о плохом думаешь, чтобы оправдать свою жадность и злость?
Катерина замолчала, глядя в окно, где внизу, у подъезда, стояла «Тойота», и в ней сидел мужчина, который когда-то клялся ей в любви и который сейчас готов был уехать без нее. Мужчина, который построил ей дом, а теперь просто не мог предать собственного сына. Если он предаст сына, то кто он тогда? И кого она тогда полюбила?
В комнате скрипнула дверь, и на пороге показалась заспанная Алиса в пижаме с единорогами.
— Мам, — сказала она тоненьким голосом. — А папа внизу? Я видела из окна его машину. Мы поедем домой?
Катерина посмотрела на дочь, потом на мать, потом снова в окно.
— Буди сестру, — сказала она Алисе глухо. — Едем.
Через двадцать минут, когда они вчетвером — Катерина, Алиса, Мила и Анна Павловна, которая вышла проводить их до машины, — спустились во двор. Николая уже не было. Выезд со двора был пуст, только следы от шин на еще не растаявшем мартовском снегу да окурок.
Катерина стояла с сумкой и чемоданом в руках, с двумя детьми, вцепившимися в ее куртку, и смотрела на пустое место, где только что была машина ее мужа, и не могла вымолвить ни слова.
Анна вздохнула, вынула из кармана телефон, набрала номер зятя и, когда он ответил, сказала всего одну фразу:
— Коля, возвращайся. Она согласна.
— Она согласна не обижать Сашу? — переспросил Николай после паузы. — Или она просто испугалась, что я уехал?
— Она согласна, — твердо сказала Анна Павловна, глядя на дочь, которая молча кивала, прижимая к себе Милу и всхлипывая. — Приезжай.
— Я подъеду через пять минут, — сказал Николай и отключился.
Анна убрала телефон, обняла дочь за плечи и прошептала ей на ухо, так, чтобы девочки не слышали:
— Только попробуй обидеть этого пацана. Я тебя сама прокляну, слышишь? Будешь у меня не дочь, а враг. Он теперь твой навсегда. Как и Коля. И если ты это не поймешь, ты действительно потеряешь все.
Катя молчала, глядя на угол, где должна была появиться машина, и ее лицо не было злым. Оно было растерянным и испуганным.
— Поняла, мам, — сказала она тихо. — Я все поняла.