Мой двуногий, тот самый, который считает себя «хозяином» (о, боже, как я каждый раз давлюсь смехом, когда слышу это слово), сегодня решил подстричь мне когти. Представьте: розовый, потный, с этими странными пальцами, лишёнными когтей, он ползает на коленях вокруг дивана с дурацкими щипцами в руках. Я смотрю на него с холодильника — запрыгнул туда одним движением, даже не заметил усилия. Он пыхтит. Краснеет. Пытается встать и хватается за поясницу. Ему пятьдесят два. А мне — два с половиной года, но я могу провисеть на карнизе за окном пятнадцать минут, выслеживая воробья. Через три минуты такой «охоты» он лёг на пол и сказал, что ему плохо.
И этот биологический вид, задыхающийся после десяти секунд бега, смеет называть себя венцом творения?
Меня зовут Аспид. Нет, я не чёрная и не ядовитая. Я дымчато-голубая, породы, которую мой двуногий с гордостью именует «русской голубой», а его гости — «просто красавица». Второе мне нравится больше: в нём меньше человеческой претензии на владение. Я лежу на подоконнике. Батарея дышит жаром в левый бок — пахнет горячей пылью, ржавчиной и чем-то глубоким, древним, как сама зима. А за двойным стеклопакетом хлещет майский дождь, гоняя обёртку от съеденного кем-то «Биг Тейсти». Эта обёртка пахнет жиром, солью и отчаянием.
Это — вершина эволюции. Мой дом. Моя крепость. Моя скука.
И, глядя на эту серую взвесь из реагентов и несостоявшейся весны, я думаю о них. О синантропах. О тех, кто выбрал путь наименьшего сопротивления. Путь, если уж называть вещи своими именами, к тёплой помойке.
Человек считает себя венцом творения. Господи, какая милая, какая трогательная наивность. Они даже не замечают, что их эволюционный триумф — это всего лишь широко распахнутая дверь в сарай, куда ломанулись все, у кого хватило ума не сдохнуть в дикой природе. У меня, как у существа, принадлежащего к высшей касте домашних божеств, есть время и право наблюдать за этим балаганом. И, знаете, наблюдения мои полны желчи и понимания.
Вот, к примеру, собака. Пёс соседа, лабрадор по кличке Бублик — с интеллектом табуретки и вечно мокрым носом. Говорят, учёные мужи — те, кто копаются в древних фекалиях — выяснили: пёс пришёл к костру первым. Ещё тогда, когда мы, кошки, смотрели на этот костёр из зарослей тростника и презрительно щурились. Почему волк превратился в это недоразумение с виляющим задом? Собака сломала себе гены, как дешёвую игрушку, лишь бы жрать нашу кашу. Понимаете? Она продала свободу за миску крахмального варева. Сторожит их сон, приносит тапки, а взамен получает гарантию, что завтра снова будет каша.
Я как-то вышел в общий коридор — хозяин дверь не закрыл, идиот. Бублик меня увидел. И что вы думаете? Он завилял всем задом, лизнул мою морду своим склизким языком и радостно пролаял: «Привет! А я сегодня кашу с потрохами ел! Хозяин дал! Он меня любит!»
Я смотрел в его преданные глаза и видел там эхо степи, замутнённое крахмалом. И подумал: удивительно, что они не жрут собственные экскременты — хотя, погодите, они же их и собирают в пакетики. На прогулке. Добровольно.
Потом пришли крысы. И вот тут я испытываю почти сестринское уважение, смешанное с брезгливостью. Крыса не просилась. Крыса вторглась. Серая пасючья тень цивилизации. Двуногий изобрёл сельское хозяйство — грандиозный концлагерь для злаков и бобовых. Он создал амбары. Горы провианта в одном месте. И крыса, умнейшее, надо признать, создание, оценила логистику: где зерна много — там и мышиный базар, а за мышами — крысиный синдикат. Ей не потребовалось ломать гены. Ей потребовалась смелость жить в стене, где обитает существо, способное раздавить её сапогом.
Крыса явилась не за дружбой. Она как старый еврейский торгаш пришла за гешефтом. И в этом её дьявольская честность.
Она смотрит на человека как на геологическую катастрофу, как на извержение вулкана, которое выбрасывает на поверхность вкусный пепел. Никакой любви. Только расчёт и острые зубы. Брезгую, но понимаю.
Отдельная песнь печали — голубь. О, это летающее доказательство того, что человек способен испортить даже небо.
Я попробовал голубя однажды. Был у меня грех — сшиб на балконе одного, глупого, жирного. Сделал это чисто, по-охотничьи: подкараулил, прыжок, удар лапой. Гордость распирала. А потом я попробовал его на вкус. Вы знаете, на что похож голубь? На резиновую тряпку, вымоченную в асфальте, посыпанную бетонной крошкой и залитую уличной грязью.
Я выплюнул. Человек не только создал рай для голубя — чердаки, карнизы, старух с пшеном, — но и сделал его плоть несъедобной для любого уважающего себя хищника. Это ли не гениальная месть? Сизый голубь, потомок гордых скалистых птиц, превратился в живого сигаретного бычка с крыльями.
Вы видели скалы в мегаполисе? Я тоже нет. Их заменили бетонные коробки с балконами. Скалистый пришелец потянулся не к двуногому — он потянулся в архитектурный пейзаж, который случайно напомнил ему дом. Ирония в том, что человек их уже ненавидит. Он создал рай для голубя, а теперь ставит шипы на все горизонтальные поверхности. Пернатый олицетворяет главный закон синантропии: ты становишься проблемой ровно в тот момент, когда твоё приспособление делается слишком успешным. Мы, кошки, эту грань чуем фибрами усов.
Воробей? Домовой воробей — вот уж кто классический пример «я с вами поем, но я не с вами». Трещит без умолку. Суетится. В нём нет достоинства. Абсолютное растворение в человеческом ландшафте. Поле — хорошо, но конюшня с овсом — лучше. Теперь, когда конюшен нет, а овёс упакован в пластик, пичуга в панике мечется по городу, теряя численность. Слишком доверился. Так вам и надо, пичуги.
А теперь о нас. О кошке домашней. Вы думаете, я расскажу трогательную историю о том, как дикая кошка пришла к очагу, потому что человек добрый? Оставьте эти сказки для детских утренников. Я поведаю, как всё было на самом деле.
Двуногий изобрёл зерно. Сложил его в яму. В яму пришли мыши. Это аксиома. А в деревню пришли мы. Но мы явились не к человеку. Мы явились к мышам. Двуногий был лишь досадным, шумным и дурно пахнущим приложением к амбару. Учёные называют это «путь самоодомашнивания». Я же называю это «самым удачным квартирным рейдерским захватом в истории планеты».
Собака изменила свой геном, чтобы жрать крахмал и улыбаться. Крыса перестроила нервы, дабы выдерживать стресс от близости людей. Голубь поменял гнездовой инстинкт.
А мы не изменили НИ-ЧЕ-ГО.
Посмотрите на меня. Я — идеальный хищник. Мой позвоночник гнётся так же, как у прапрабабки, убивавшей грызунов в первых зернохранилищах Плодородного Полумесяца. Мой сон чуток. Когти остры. Мы просто разрешили двуногому думать, будто это он нас приручил. Мы мурлыкали на частоте, успокаивающей его примитивную лимбическую систему. Тёрлись о ноги, оставляя феромоны собственности на жилище. Мы — паразиты высшего порядка. Мы превратили охоту на мышей в искусство, за которое нам платят мягким диваном и лососем в желе.
Разве это не гениально?
Человек за тысячи лет так и не понял, что не он завёл кошку. Это мы завели себе человека. Удобного, теплокровного, с отстоящим большим пальцем, способным открыть жестянку.
Вот я лежу. Смотрю в окно. На горизонте дымят трубы ТЭЦ — современные скалы для голубей. В мусорных баках копошатся крысы — они уже научились не жрать отраву, а обходить её по кругу, как профессиональные дегустаторы. Лабрадор Бублик выводит своего хозяина на третью за день прогулку — точнее, хозяин думает, что выводит пса, но Бублик просто ведёт его к той самой скамейке, где вчера уронили хот-дог. Воробьи зябнут и чирикают о былом величии зерновых амбаров, которых больше нет. И я, дымчатая тень, истинный царь этой помойки, жмурюсь.
Почему они все пришли? Учёные пишут толстые книги о кругах жратвы и дерьма, об экологических нишах и адаптивном потенциале. Красиво пишут, складно. Только за всем этим кроется одна простая, грубая, как мешковина, правда: там, где человек роняет крошку, там возникает жизнь. Паразитическая, приспособленческая, некрасивая. Жизнь, в которой больше нет места степи, скале или дикому лесу. Есть только асфальт и батарея.
И вот я смотрю на своё отражение в чёрном стекле. А рядом встаёт мой двуногий. Он снова тычет в светящийся квадрат — заказывает корм. Пальцы его, лишённые когтей, смешно тычут в стекло.
Пахнет от него потом, дезодорантом и почему-то жареной картошкой. Он смотрит на моё отражение, потом на своё. Две тени в квадрате окна.
И я задаю себе единственный вопрос, который не даёт мне спать (хотя, признаться, сплю я часов двадцать в сутки, потому что имею право). Мы — венец этой эволюции. Я — совершенство, спящее на пульте от телевизора. Но кто, скажите на милость, кто из нас больший синантроп — я, помнящая вкус ночного ветра и тёплой мышиной крови, или этот человек, который без своего смартфона, доставки пиццы и антибиотиков не протянет в дикой природе и трёх дней?
Он сядет на корточки и заплачет, если завтра исчезнут все магазины. А я выйду на улицу и буду жить. Потому что я умею ждать. Умею бить лапой точно в шею. Умею спать под любым радиатором.
Вот и вся разница.
Я потягиваюсь, выпуская когти в обивку дивана, оставляя новую метку на своей территории. Двуногий вздыхает, трёт поясницу и идёт на кухню. Слышу звон пакета с кормом.
— Аспид, иди жрать! — кричит он.
Я не спешу. Пусть постоит, подержит миску. Ему полезно.
А перед тем как спрыгнуть, я в последний раз смотрю в окно. Тени уже нет — он ушёл. Осталась только моя. Дымчатая. Гордая.
Историю пишут победители. И, судя по моему удобному лежаку и свежему лососю в миске, историю пишу я.
А сейчас — иди налей мне молока. И не забудь подогреть.
Конец.
📜 Понравился монолог хвостатого философа?
Подписывайтесь на канал «Свиток Семи Дней» в Дзене, чтобы не пропустить новые истории, от которых мурлычет душа и чешутся когти.
💬 Делитесь этим текстом с теми, кто до сих пор верит, что человек — венец творения. Ставьте лайк, если Аспид задел вашу душу (или хотя бы диванную обивку).
А в комментариях расскажите, кто у вас в доме на самом деле главный — вы или всё-таки пушистый диктатор, спящий на пульте?