Наслаждайтесь любимыми историями в любое время на нашем Rutube: https://rutube.ru/channel/26548032/
Пакет был тяжёлый — стейк, половина ризотто, хлебная корзина. Официант Кирилл упаковал всё молча, без вопросов, хотя Геннадий Ратманов никогда раньше еду с собой не забирал. Раньше он вообще не ужинал один: всегда — с Лёшкой, с партнёрами, с кем-то. Теперь — один. И этот ужин должен был стать последним.
Он вышел на Рубинштейна и сунул руку в карман пальто. Записка лежала там уже 8 дней — сложенная вчетверо, адресованная матери. Коротенькая. Три строчки. Он написал её 8 дней назад, но отправить не смог: Валентина Аркадьевна не умела пользоваться электронной почтой, а звонить и читать вслух — это было бы уже слишком.
Ветер тянул с Фонтанки. Апрельский Петербург — грязный, мокрый, злой. Снег ещё лежал у стен, серый, ноздреватый. Геннадий повернул к набережной. Ему нужно было дойти до моста. Просто дойти.
— Дядь.
Он не сразу понял, что обращаются к нему. Девочка стояла у крыльца ресторана, в рваных кроссовках на босу ногу, в чужой мужской куртке, из-под которой торчал свёрток. Свёрток шевелился.
— Дядь, поесть есть?
Лицо смуглое, остренькое, глаза — чёрные, без детского блеска. Взрослые глаза. Она прижимала свёрток к себе обеими руками, и из него высунулась маленькая розовая ладошка.
Геннадий протянул пакет. Девочка схватила его одной рукой — ловко, привычно, — прижала к боку и побежала. Не сказала «спасибо». Кроссовки шлёпали по мокрому асфальту.
Он стоял и смотрел, как она бежит. В голове было пусто. Потом ноги сами пошли следом.
Она нырнула в арку дома на канале Грибоедова. Дом был расселённый — окна первого этажа забиты фанерой, на фасаде висело выцветшее объявление о расселении, датированное 2019 годом. Геннадий зашёл в арку. Двор-колодец, мусорные баки, запах сырости. Подвальная дверь — железная, ржавая — была приоткрыта.
Он спустился по ступеням. Тихо. Потом услышал голоса — тонкие, детские.
Подвал был большой, разделённый кирпичными перегородками. В первом отсеке — трубы, счётчики. Во втором — свет. Две свечи на перевёрнутом ящике. Матрас на полу, накрытый клетчатым одеялом. На матрасе сидели трое малышей: мальчик лет 5, девочка лет 4, ещё один мальчик — совсем маленький, года 3. Девочка с грудничком — Геннадий уже понял, что это именно грудничок, месяцев 4-5 — стояла на коленях и раскладывала еду на газете.
— Тихо, — сказала она. — Тихо, я сказала. Лёнька, не хватай. Все поедят.
Она разломила хлеб на куски, разделила ризотто пластиковой ложкой на четыре кучки. Стейк разорвала руками. Грудничка положила на матрас, подоткнула одеялом. Малыши ели молча, сосредоточенно.
Геннадий стоял в дверном проёме. Девочка подняла голову и увидела его. Не закричала. Не побежала. Просто замерла, как зверёк.
— Я не обижу, — сказал он. — Вас тут сколько?
Она молчала.
— Мама где?
— Нету мамы.
— Папа?
— Нету.
— Кто вас сюда привёл?
Она не ответила. Мальчик лет 5 — худой, с большими ушами — сказал:
— Зара привела. Зара главная.
Геннадий посмотрел на девочку. Зара. Ей было лет 7, может, 8. На виске, у линии волос, — тонкий белый шрам, старый, заживший. Она кормила 4 детей, грела воду на свечке — он увидел жестяную банку из-под кофе, закопчённую снизу, — и укладывала их спать на одном матрасе.
— Я приду завтра, — сказал Геннадий. — Принесу поесть. Нормально поесть. И тёплую одежду.
Зара смотрела на него, не моргая. Потом сказала:
— Если Руслан узнает — плохо будет.
— Кто такой Руслан?
Она замолчала. Отвернулась. Стала укачивать грудничка.
Геннадий поднялся по ступеням на улицу. Достал из кармана записку. Посмотрел на неё. Убрал обратно.
К Фонтанке он не пошёл.
Три ночи он не спал. Сидел в квартире на Литейном — огромной, пустой, купленной ещё при Лёшке — и думал. Днём ходил в подвал. Носил еду — термосы с супом, каши в контейнерах, бананы, молоко. Принёс детские вещи из «Детского мира» на Невском, одеяла, фонарик на батарейках. Зара принимала всё настороженно, без благодарности. Малыши привыкли быстрее — Лёнька, 3-летний, уже лез к Геннадию на колени.
На вторую ночь Геннадий увидел, как Зара пересчитывает деньги. Мелочь и мятые купюры — собранные за день на Невском. Она складывала их в полиэтиленовый пакет и прятала за трубу.
— Это для Руслана, — сказала 4-летняя девочка, которую звали Маша. — Зара носит ему. Если мало — он ругается.
— Бьёт, — поправил 5-летний Серёжка.
Зара зыркнула на него, и он замолчал.
На третью ночь Геннадий вынул записку из кармана, прочитал свои собственные 3 строчки и медленно, аккуратно порвал. Бросил в унитаз. Спустил воду.
Утром позвонил матери.
Валентина Аркадьевна Ратманова, 78 лет, бывшая директриса интерната №3 в Колпино, приехала из Гатчины на «Ласточке». Маленькая, сухая, с короткой стрижкой и палкой, на которую она опиралась, но не по немощи, а по привычке. 32 года она руководила интернатом. 32 года видела детей, от которых отказались.
Геннадий встретил её на Московском вокзале. В такси молчали. Он повёз её не в подвал — сначала к себе.
— Покажи, — сказала Валентина Аркадьевна.
Он показал фотографии на телефоне. Снимал тайком: подвал, матрас, свечи, дети, банка из-под кофе с кипячёной водой.
Валентина Аркадьевна разглядывала снимки долго. Потом сказала:
— Грудничка — к врачу. Сегодня. Остальных — тоже, но грудничка — немедленно. Чем она кормит малышку?
— Смесью. Я купил. Бутылочку, стерилизатор — всё купил. Но она разводит на глаз, по-своему.
— Врач нужен. У меня есть — Марина Стеблова, педиатр, работала у нас в интернате. Хороший человек. Звоню.
Она позвонила при нём. Разговор был короткий: «Марина, нужна помощь. Не по телефону. Приезжай на Литейный».
Марина приехала через 2 часа. Высокая, худая, тёмные волосы собраны в хвост, лицо без макияжа — усталое, но внимательное. Сумка с инструментами, фонендоскоп на шее. Она выслушала, кивнула и сказала:
— Едем.
В подвале Марина осмотрела всех 5 детей. Грудничку — девочку, которую Зара называла Анька, — осматривала дольше всех. Посветила фонариком в глаза, пощупала родничок, послушала лёгкие.
— Гипотрофия, — сказала она Геннадию негромко, в стороне. — Не критично, но ещё месяц — и было бы критично. Старшие — педикулёз, кожные инфекции, у Серёжки — бронхит, запущенный. Маше нужен стоматолог, там всё плохо. Зара... у Зары шрам на виске. Это не падение. Это удар. Тупым предметом, скорее всего.
— Я знаю.
— Откуда?
— Вижу.
Марина помолчала. Потом сказала:
— Я могу наблюдать их. Но это не решение. Их нельзя держать в подвале. Нужна опека, нужны документы. У них вообще документы есть?
— Не знаю. Зара не говорит. Она боится какого-то Руслана.
Марина присела на корточки перед Зарой. Та сидела на матрасе, кормила Аньку из бутылочки.
— Зара, а Руслан — он кто? Папа?
— Не папа.
— Родственник?
— Нет. Он нас забрал.
— У кого забрал?
— У мамки. Мамка должна была. Не отдала. Он нас забрал.
Марина посмотрела на Геннадия. Он стоял у стены, скрестив руки.
— Мамка где сейчас? — спросила Марина.
— Не знаю. Пила она. Руслан сказал — сдохла. Может, врёт.
— А Анька — тоже мамкина?
— Моя сестра. Мамка родила и ушла. Я кормила.
Марина встала и вышла в коридор. Геннадий пошёл за ней. Она стояла у стены, прижавшись к ней спиной.
— 7-летняя девочка, — сказала Марина. — Кормит грудного ребёнка. Одна. В подвале. Зимой и весной в Петербурге.
— Я знаю.
— Вы уже 3 дня это знаете и молчите.
— Я не молчу. Я вам позвонил. Через мать.
Она посмотрела на него — остро, оценивающе. Потом кивнула.
— Хорошо. Что будем делать?
Валентина Аркадьевна действовала. 32 года в системе научили её главному: бумага бьёт силу, а связи бьют бумагу. Она позвонила Галине Фёдоровне из отдела опеки Центрального района — они знали друг друга 20 лет. Позвонила Нине из уполномоченных по правам ребёнка. Позвонила Тамерлану, журналисту с «Фонтанки.ру», который 5 лет назад делал материал о её интернате.
— Тамерлан, у меня история. Не для эфира пока. Для давления. Цыганский барон держит 5 детей, старшей — 7. Попрошайничество. Подвал. Побои. Нужно шевельнуть полицию, но аккуратно — чтобы детей не раскидали по казённым домам.
Тамерлан приехал, поговорил с Зарой. Записал на диктофон — без камеры, без давления. Зара говорила мало, но достаточно: Руслан забирает деньги каждый вечер, приходит пьяный, бил её палкой, когда принесла мало. Малышей не трогает — они маленькие, плохо просят. Зара просит хорошо: у неё грудничок на руках, люди дают больше.
— Грудничок — это инструмент, — сказал Тамерлан Геннадию, когда они вышли на улицу. — Классическая схема. Ребёнок с младенцем на руках вызывает больше жалости. Руслан это знает.
— Я это тоже знаю, — ответил Геннадий. — Я ресторатор. Был. Я знаю, как люди устроены.
— И что вы хотите?
— Забрать детей. Всех.
Тамерлан посмотрел на него с любопытством.
— Вы понимаете, что это не «взять щенка из приюта»? Это 5 детей. Это суды, комиссии, проверки. Это годы.
— У меня есть время.
Марина приходила каждый день. Лечила Серёжкин бронхит — антибиотики, ингаляции небулайзером, который Геннадий купил и притащил в подвал. Обрабатывала кожу малышам. Следила за весом Аньки — та начала набирать, медленно, но стабильно.
Геннадий приходил утром и вечером. Однажды застал Зару за странным занятием: она сидела у стены и водила огрызком карандаша по куску картона. Рисовала.
— Что рисуешь?
— Дом.
— Какой дом?
— Просто дом. С окнами. И с трубой. И с забором.
Он промолчал. Пошёл в магазин, купил карандаши — большую коробку, 36 цветов, — и альбом. Принёс. Положил рядом с ней.
Зара открыла коробку, долго смотрела на карандаши. Вынула зелёный. Стала рисовать траву.
В этот момент Геннадий понял, что с ним произошло. Не понял — почувствовал. Он полгода был мёртвый. Ходил, ел, пил, но был мёртвый. А сейчас — нет. Не потому что нашёл «смысл жизни». Просто зелёный карандаш и трава на альбомном листе. Просто вот это.
Руслан появился на 9-й день. Геннадий пришёл вечером и увидел: дверь подвала распахнута, внутри — крик. Мужской голос, хриплый, злой.
Геннадий спустился. Руслан стоял посреди подвала — крупный, в кожаной куртке, лицо рябое, глаза бегающие. Он держал полиэтиленовый пакет — тот самый, из-за трубы — и трясёт перед Зарой.
— Три тысячи? За неделю — три тысячи? Ты чем занималась?
Зара стояла, прижимая к себе Аньку. Малыши сидели на матрасе, Лёнька плакал беззвучно.
— Я приносила, — сказала Зара тихо. — Каждый день приносила.
— Врёшь! Раньше по тысяче в день было! Кто у тебя тут был?
Он увидел небулайзер. Карандаши. Новое одеяло. Контейнеры с едой.
— Это что? Кто таскает?
Геннадий шагнул в свет свечей.
— Я.
Руслан обернулся. Оценил: пальто, часы, туфли. Дорогой мужик. Не полиция, не органы — просто лох.
— Благотворитель, что ли? — Руслан усмехнулся. — Слушай, благотворитель, иди давай. Это мои дети. Мой вопрос.
— Они не твои.
— А чьи? Твои? Ты их кормил, когда мамка водку жрала? Ты их с улицы подбирал?
— Ты их на улицу и отправлял.
Руслан шагнул к нему. Геннадий не отступил. Ему было 52, он был выше Руслана на полголовы и тяжелее килограммов на 15 — бывший борец, ушедший в ресторанный бизнес, но кости остались.
— Уходи, — сказал Руслан. — Или будет проблема.
— Проблема уже есть. Только не у меня.
Руслан сплюнул, подхватил пакет с деньгами и ушёл. У двери обернулся:
— Я вернусь. И тебе лучше тут не быть.
Геннадий позвонил Валентине Аркадьевне в тот же вечер. Та слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Полицию подключать рано. Он их заберёт и перевезёт — ищи потом. Нужно по-другому.
— Как?
— У меня в Колпино был случай, в 2008-м. Похожий. Табор стоял у Ижоры. Я тогда нашла выход через старейшин. У цыган своя система — если барон ворует у общины, его судят свои. Нужно найти его людей.
— И что им сказать?
— Правду. Что деньги, которые дети приносят, он тратит не на табор и не на детей. На игру. Я узнаю подробности.
Валентина Аркадьевна узнала подробности за 2 дня. Через Тамерлана вышла на Ивана Левко, оперативника из Центрального РУВД, который занимался цыганскими делами. Левко неофициально подтвердил: Руслан Бадоев, 40 лет, состоит на учёте, дважды задерживался за организацию попрошайничества, оба раза — отпускали. Играет в подпольных покерных клубах на Лиговке. Проигрывает крупно. Должен людям.
— Его табор стоит под Гатчиной, — сказала Валентина Аркадьевна. — Я поеду.
— Мама, тебе 78 лет.
— Гена, мне 78 лет, и я разговаривала с людьми, перед которыми твой Руслан — щенок. Не учи.
Она поехала. Одна. С палкой, в берете, в пальто из «Снежной королевы». Вернулась вечером, уставшая, но с конкретным результатом.
— Я говорила с Михаем. Он дед этих детей по материнской линии, старший в роду. Он не знал, что Руслан держит детей отдельно. Думал — они при матери. Мать действительно умерла, 3 месяца назад. Михай не знал. Руслан не сообщил. Руслан забрал детей и использовал как источник дохода. Деньги уходили на карточные долги. Михай, — тут Валентина Аркадьевна сделала паузу и тщательно подбирала слова, — очень расстроился. Он обещал решить вопрос. По-своему.
— Что значит «по-своему»?
— Это значит, что тебе не нужно это знать.
Через 4 дня Тамерлан позвонил Геннадию.
— Руслан Бадоев обнаружен на трассе под Тосно. Без денег, без телефона, без документов. Его нашли водители — стоял на обочине в одних штанах и рубашке. Сказал полиции, что его ограбили. Полиция записала, но не поверила — он был трезвый, без следов борьбы. Просто — голый и пустой.
— Табор?
— Снялся и ушёл. Обычное дело. Михай забрал своих, Руслана изгнал. По их правилам — это хуже тюрьмы. Он теперь никто. Ни семьи, ни рода, ни общины. Бродяга.
Геннадий положил трубку и сел на кухне. Долго сидел. Потом поехал в подвал.
Опека заняла 4 месяца. Валентина Аркадьевна вела процесс как военную операцию: каждый документ, каждая справка, каждая комиссия — по расписанию, без задержек. Галина Фёдоровна из отдела опеки содействовала — негласно, но эффективно. Марина предоставила медицинские заключения на всех 5 детей. Тамерлан написал материал — аккуратный, без имён, без адресов, но с достаточным количеством деталей, чтобы общественность обратила внимание.
Геннадий снял квартиру побольше — 4-комнатную на Петроградской, с видом на Кронверкский проспект. Нанял няню — Антонину Павловну, 60 лет, из Новгорода, тихую, надёжную, с опытом. Купил 5 кроватей, детское бельё, одежду, обувь. Записал старших в детский сад, Зару — в школу.
Зара не хотела в школу. Стояла перед дверью класса и не шла. Геннадий присел рядом.
— Страшно?
— Нет.
— А что тогда?
— Там все будут смотреть.
— И что?
— Я не такая.
Он помолчал.
— Зара, я тоже не такой. Я 30 лет в ресторанах, а готовить не умею. Ни одного блюда. Даже яичницу.
Она посмотрела на него — косо, недоверчиво. Потом фыркнула. Не улыбнулась — именно фыркнула, по-взрослому, презрительно.
— Яичницу все умеют.
— Я не умею. Проверь.
Вечером она проверила. Он действительно не умел. Разбил 3 яйца, из них 2 — мимо сковородки. Лёнька визжал от восторга. Серёжка давал советы. Маша стояла на табуретке и наблюдала.
Антонина Павловна вытерла плиту и ничего не сказала.
Марина приходила через день. Осматривала детей, корректировала питание, следила за весом Аньки. Потом они с Геннадием пили чай на кухне, пока Антонина Павловна укладывала малышей.
Говорили мало. Марина рассказывала о пациентах — без имён, без подробностей, просто случаи. Он слушал. Иногда рассказывал сам — про рестораны, про поставщиков, про то, как однажды ему привезли 200 килограммов лосося, а холодильник сломался. Она слушала.
Однажды он сказал:
— У меня был сын. Лёша. Погиб полгода назад. Авария на Киевском шоссе.
Марина отставила чашку.
— Я знаю. Валентина Аркадьевна рассказала.
— И что она сказала?
— Что вы продали рестораны. Что перестали отвечать на звонки. Что она боялась.
— Правильно боялась.
Они помолчали. За стеной Лёнька ворочался и бормотал во сне.
— У меня была дочь, — сказала Марина. — Умерла в 2 года. Менингит. 11 лет назад. Муж ушёл через полгода. Сказал — не могу смотреть на тебя, ты напоминаешь.
Геннадий не стал говорить «мне жаль» или «я понимаю». Просто налил ей ещё чаю. Она приняла чашку и посмотрела на него — спокойно, прямо.
— Вы хороший человек, Геннадий.
— Нет. Я человек, который не дошёл до моста. Это разные вещи.
— Это одна и та же вещь.
В июне Зара принесла из школы рисунок. Нарисовала цветными карандашами — теми самыми, из коробки на 36 цветов. Дом с окнами, с трубой, с забором. У дома — 5 фигурок разного размера. И ещё 2 фигурки — большие, взрослые. Одна высокая, одна пониже.
Она повесила рисунок на холодильник магнитом и ничего не объяснила.
Геннадий стоял и смотрел. Потом вышел на балкон. С Кронверкского проспекта тянуло тополиным пухом и тёплым асфальтом. На Фонтанке таял последний лёд — поздно в этом году, весна была холодная.
Телефон зазвонил. Марина.
— Геннадий, у Аньки вес — 6200. Норма для её возраста. Мы вытянули.
— Мы вытянули, — повторил он.
— Я заеду вечером. Привезу витамины и... у меня есть билеты в кукольный театр на Некрасова. На субботу. На 7 человек.
— 7?
— Пятеро детей, вы и я. Считать разучились?
Он положил трубку и посмотрел на рисунок на холодильнике. 2 большие фигурки и 5 маленьких. Зара нарисовала большой фигурке зелёный шарф. У Геннадия действительно был зелёный шарф — кашемировый, Лёшка подарил на 50-летие.
Он достал шарф из шкафа. Накинул на шею. Вышел в коридор.
— Зара!
Она высунулась из детской. Карандаш за ухом.
— Научи меня яичницу. По-нормальному.
Зара вздохнула — тяжело, по-взрослому — и пошла на кухню. Лёнька побежал следом. Серёжка крикнул из комнаты: «Масла не жалей!» Маша потащила табуретку к плите.
Антонина Павловна стояла в дверях и качала головой.
На плите шипело масло. В окно бил косой июньский свет. На холодильнике — дом с трубой и забором, 7 фигурок, зелёная трава.
Человек, который полтора месяца назад шёл к Фонтанке умирать, стоял на кухне и разбивал яйцо о край сковородки. Под руководством 7-летней девочки, которая не улыбалась, но терпеливо направляла его руку.
— Не так. Ровнее бей. Ровнее.
Он бил ровнее.
За стеной спала Анька — 6200, норма для возраста. В коридоре лежали новые кроссовки — 5 пар, от 20-го до 32-го размера. На вешалке висело пальто Геннадия, и в кармане этого пальто было пусто. Никакой записки. Только билеты в кукольный театр на Некрасова, на субботу, на 7 человек.
Геннадий перевернул яичницу — криво, один край подгорел. Зара посмотрела критически, но промолчала. Лёнька захлопал в ладоши и полез на стул.
— Сядь нормально, — сказала Зара. — Упадёшь — я тебя лечить не буду.
Она говорила так всегда — сухо, жёстко, по-взрослому. Как человек, который слишком рано перестал быть ребёнком. Геннадий замечал: она никогда не просила. Ни разу. Ни игрушку, ни конфету, ни книжку. Брала, если давали, но не просила. Только для малышей — могла подойти и сказать ровным голосом: «Лёньке нужны ботинки, эти жмут». Или: «Маше — капли в уши, она чешет». Себе — никогда.
Антонина Павловна рассказала Геннадию, что нашла под подушкой у Зары пакет с сухарями. Чёрными, подсохшими — Зара сушила хлеб и прятала. На случай.
— Не трогайте, — попросил Геннадий. — Пусть лежит. Она перестанет сама. Когда поверит.
Антонина Павловна кивнула. Она была из тех женщин, которые понимают без длинных объяснений.
В конце июня позвонила Галина Фёдоровна из опеки.
— Геннадий Павлович, у нас проблема. Объявилась родственница. Тётка по материнской линии, некая Луиза Михайловна. Претендует на детей.
— Какая тётка? Откуда?
— Из Пскова. Говорит, мать детей — её сестра. Хочет забрать всех 5.
Геннадий положил трубку и позвонил Валентине Аркадьевне. Та ответила через 3 гудка.
— Знаю. Мне Галя уже сообщила. Это провокация.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что за 3 месяца, что дети были в подвале, никакая тётка не объявлялась. За полгода, что мать пила, — не объявлялась. Мать умерла — не объявлялась. А теперь, когда ты оформляешь опеку и квартира есть и деньги есть, — вдруг тётка из Пскова. Не бывает так, Гена.
— И что делать?
— Я выясню, кто за ней стоит. Дай мне 2 дня.
Валентина Аркадьевна выяснила за полтора. Через Левко, оперативника из Центрального РУВД, вышла на псковских коллег. Луиза Михайловна существовала — реальный человек, действительно сестра умершей матери. Но в её квартире в Пскове были прописаны 8 человек, 2 из которых находились в розыске. Саму Луизу трижды задерживали за мелкие кражи. И — главное — за 2 недели до её обращения в опеку на её телефон поступил перевод на 40 000 рублей с номера, зарегистрированного на Руслана Бадоева.
— Руслан, — сказал Геннадий.
— Руслан, — подтвердила Валентина Аркадьевна. — Он изгнан из табора, но не из жизни. Денег у него нет, но связи остались. Он хочет вернуть детей — не потому что любит, а потому что это единственный источник дохода, который у него был. Через Луизу — легальный путь: родственница, кровная, имеет право.
— И что делать?
— То, что я делала 32 года. Документы, Гена. Бумага бьёт силу.
Валентина Аркадьевна собрала досье: справки о судимостях Луизы, акты обследования её жилья, результаты проверки псковской опеки, заключение о розыскниках, прописанных в квартире. Передала всё Галине Фёдоровне. Та передала в суд.
Тамерлан написал второй материал — снова без имён, но с деталями: изгнанный барон пытается вернуть детей через подставную родственницу, перевод денег зафиксирован, условия проживания у претендентки не соответствуют нормам. Материал вышел на «Фонтанке.ру» и набрал 200 000 просмотров за 3 дня.
Луиза Михайловна отозвала заявление через неделю. Не пришла на суд, не отвечала на звонки опеки, заблокировала номер Галины Фёдоровны. Исчезла тихо и быстро, как появилась.
Руслан больше не звонил. Левко сообщил, что его видели в Твери — просил милостыню у вокзала. Один, без людей, без документов. Круг замкнулся: тот, кто отправлял детей попрошайничать, теперь стоял с протянутой рукой сам.
В августе суд утвердил опеку. Геннадий Павлович Ратманов — единственный опекун 5 несовершеннолетних. Валентина Аркадьевна плакала в коридоре суда, прижимая к себе палку и сумку. Марина стояла рядом и держала Аньку, которая спала, уткнувшись ей в плечо.
Зара сидела на скамейке в коридоре и рисовала. Геннадий подошёл, заглянул через плечо. На листе — 7 фигурок, дом, забор, труба. Всё то же. Но в этот раз у дома была дверь — нарисованная подробно, с ручкой, с замочной скважиной. И дверь была открыта.
— Красивый дом, — сказал Геннадий.
— Наш, — ответила Зара и не подняла головы.
Он сел рядом. В кармане пальто лежали ключи от квартиры на Петроградской — тяжёлые, железные, на брелоке с буквой «Л», который когда-то подарил ему Лёшка. Буква «Л» — Лёша. Или Лёнька. Или Луиза, которая не пришла в суд. Или лёд на Фонтанке, который давно растаял.
Марина подошла, села с другой стороны. Анька спала у неё на руках. Из зала суда вышла Валентина Аркадьевна, вытерла глаза и сказала:
— Всё. Домой. Антонина обед приготовила, а вы тут сидите.
Они встали. Зара убрала карандаши в коробку — аккуратно, по порядку, каждый в своё гнездо. 36 цветов. Все на месте.
Вышли на улицу. Август, тёплый ветер, тополя. Лёнька бежал впереди, Серёжка ловил его за капюшон, Маша шла за руку с Валентиной Аркадьевной.
Геннадий нёс альбом Зары. Марина несла Аньку. Зара шла между ними и несла коробку с карандашами обеими руками — крепко, как когда-то несла грудничка в чужой мужской куртке.
Только теперь шла не в подвал.