Наслаждайтесь любимыми историями в любое время на нашем Rutube: https://rutube.ru/channel/26548032/
Аркадий положил ключи от квартиры на стол, рядом — папку с документами, сверху — обручальное кольцо. Кира стояла в дверях спальни, запахнув халат, и смотрела, как он застёгивает сумку. За её спиной в полутьме коридора мелькнула тень — Эдуард прошёл в ванную, даже не потрудившись спрятаться.
— Там всё, — сказал Аркадий. — Квартира, дача, доля. Нотариус завтра в 10, я подпишу дистанционно.
— Аркаша, — начала Кира тем самым голосом, каким обычно говорила «ну давай обсудим», когда обсуждать было нечего.
— Не надо.
Он поднял сумку, перекинул через плечо. Прошёл мимо неё к двери. В прихожей стояли ботинки Эдуарда — замшевые, бежевые, 44-й размер. Аркадий их обошёл, как обходят лужу.
Лифт ехал долго. 16-й этаж, новостройка на Московском проспекте, Воронеж. 3 года назад он покупал эту квартиру — Кира выбирала вид на водохранилище, он подписывал ипотеку, которую закрыл за полтора года. Теперь квартира стоила вдвое дороже. Теперь она была не его.
На парковке стоял старый «Патриот», который Аркадий держал для рыбалки. Новый «Лексус» остался Кире — тоже в документах. Он сел, завёл мотор, выехал на Ленинский проспект и повернул в сторону Рамони.
40 минут по трассе. Он ехал и не думал ни о чём. Радио играло что-то про любовь, он выключил. Тишина гудела в ушах. За окнами мелькали заправки, билборды с рекламой жилых комплексов, поля, уходящие к горизонту. Апрель. Снег уже сошёл, но зелени ещё не было — земля лежала голая, серая, ничейная.
Дом бабки Клавдии Сергеевны стоял на краю Рамони, за оврагом. Участок зарос лопухами, калитка висела на одной петле, крыша просела в двух местах. 8 лет назад, когда бабка умерла, Аркадий хотел продать — Кира настаивала. Но покупателей не нашлось, а потом забыл.
Он вошёл в дом. Пахло сыростью, старым деревом, мышами. На стене — календарь за 2016-й год, на подоконнике — банка из-под варенья, уже мутная. Аркадий поставил сумку на пол, сел на лавку, упёрся локтями в колени.
Ему было 45 лет. У него не было дома, бизнеса, жены и детей. С последним — особенно. 10 лет Кира каждый месяц смотрела на тест, каждый месяц — одна полоска. Потом клиники. Потом диагноз — иммунологическое бесплодие, несовместимость. «Проблема в вас, — сказал андролог, мужчина с усами и добрыми глазами. — Вернее, в вашей паре. Ваши антитела атакуют... ну, вы понимаете».
Аркадий понял. Кира поняла по-своему: неполноценный. Она не кричала — она цедила. Каждый ужин, каждый завтрак. «У Маринки внук родился. У Лены — второй. А мы что? А я что — при чём?» Потом замолчала. Потом появился Эдуард — компаньон, друг семьи, вместе открывали третий салон на левом берегу. 43 года, разведён, обаятельный, с одеколоном за 30 тысяч.
Аркадий лёг на продавленную кровать, накрылся старым пледом и заснул. Спал без снов.
Утром он пошёл в магазин — единственный на весь посёлок, с вывеской «Продукты» и кошкой на крыльце. Купил хлеб, консервы, чай. Продавщица, женщина лет 60 в синем фартуке, посмотрела на него внимательно.
— Вы не Клавдии Сергеевны внук?
— Внук.
— Ну, с возвращением. Тут у нас тихо. Слишком тихо, — она усмехнулась. — Молоко берёте? У Зинки свежее, через три дома.
Аркадий молоко не взял. Вернулся в дом, заварил чай в кружке с отколотой ручкой, сел на крыльцо. Со стороны фермы доносилось мычание. Забор между участками повалился — штакетник лежал в крапиве, столбы сгнили.
На третий день он не выдержал и пошёл посмотреть. Ферма — громко сказано: деревянный коровник на 6 голов, сарай с курами, огород. За всем этим ходила одна женщина — высокая, костлявая, с косой, перекинутой через плечо, в резиновых сапогах и телогрейке. Она таскала вёдра от колодца, и Аркадий видел, как напрягаются жилы на её шее.
— Забор могу починить, — сказал он, подойдя. — Ваш, мой — всё равно общий.
Она обернулась. Лицо — обветренное, без косметики, с ранними морщинами вокруг глаз. Посмотрела на него так, как смотрят на бродячих собак — не враждебно, но и без восторга.
— Доски нужны. У меня нету.
— Я найду.
Он нашёл. На пилораме за посёлком, у мужика по имени Толян, взял обрезную доску в долг. Толян знал бабку Клавдию, не отказал. Аркадий два дня ставил забор. Руки помнили — в юности, до бизнеса, он работал на стройке, начинал подсобником, потом бригадиром. Потом ушёл в торговлю, потом — автосалон, потом — сеть. Теперь руки снова вспоминали молоток и гвозди.
Зинаида вынесла ему обед — щи и хлеб. Поставила на табурет у сарая и ушла, ничего не сказав. Щи были наваристые, с мясом. Хлеб — вчерашний, но хороший.
Потом он чинил ей крышу коровника. Потом — насос в колодце. Потом — проводку в доме, которая искрила и грозила пожаром.
Зинаиде было 35 лет. Мать умерла 2 года назад, рак. Отец ушёл, когда ей было 7, в неизвестном направлении. Замужем не была. Ферму тянула одна — молоко сдавала перекупщику из Воронежа, яйца продавала в магазин, огород кормил. Денег хватало на корм скотине и электричество. На себя — не хватало.
Она не спрашивала Аркадия, откуда он, почему один, где жена. Он не рассказывал. Они работали рядом, ели за одним столом, иногда разговаривали — о скотине, о погоде, о том, что забор со стороны оврага тоже нужно перебрать. Вечерами он уходил к себе, она оставалась.
Через месяц он перестал уходить.
В июне Кира позвонила. Аркадий увидел её имя на экране и не сразу вспомнил, что не заблокировал номер.
— Аркаш, нам надо поговорить. — Голос был мягким, как раньше, когда она что-то хотела. — Эдуард... в общем, тут проблемы с салонами. Он перевёл деньги со счёта, я не знала...
— Это твой бизнес, Кира. Моя доля — у тебя.
— Но ты же разбираешься! Можешь хотя бы посмотреть документы?
— Нет.
— Аркадий, я серьёзно, тут кредиторы, долги...
— Я отдал тебе всё. Больше у меня ничего нет. Удачи.
Он нажал отбой и заблокировал номер. Руки пахли навозом — с утра чистил коровник. На крыльце дома Зинаиды сох выстиранный пододеяльник, на верёвке качались её полотенца. Аркадий вернулся к работе.
В июле они расписались. Сельсовет — одноэтажное здание с геранью на окнах, портрет президента в фойе, женщина-регистратор в бусах. Свидетелями были Толян с пилорамы и продавщица из магазина — Нина Павловна. После росписи сели дома, Зинаида испекла пирог с капустой, Толян принёс бутылку. Выпили по рюмке, Толян сказал «горько», Зинаида покраснела, Аркадий поцеловал её в щёку.
Ночью, когда легли, Зинаида спросила в темноту:
— Ты не жалеешь?
— О чём?
— Обо всём. Ты ведь богатый был.
— Был.
— А сейчас?
Он повернулся к ней, обнял. Она пахла молоком, сеном и чем-то своим — тёплым, живым.
— Сейчас у меня есть корова, 47 кур и жена. Жена — главнее.
Она фыркнула, ткнула его локтем и заснула. Аркадий лежал, слушал, как за стеной вздыхает корова, как где-то лает собака, как тикают часы на стене — бабкины, с кукушкой, которую он починил на прошлой неделе. Кукушка молчала — 2 часа ночи, не её время.
Осень прошла в работе. Аркадий утеплил дом, перекрыл крышу, поставил новый котёл. Деньги — последние, с карты, куда капали остатки дивидендов за прошлый год. Зинаида вела хозяйство, как вела всегда — молча, упорно, без жалоб. Он учился доить, она смеялась, глядя, как он дёргает за соски и молоко летит мимо ведра. Потом научила, поставив его руки правильно — сжимая сверху вниз, ровно, без рывков.
Коровы его приняли. Куры — нет. Рыжая несушка по имени Графиня клевала его каждое утро, метя в щиколотку. Аркадий терпел.
Зимой пришли документы. Кира подала на раздел имущества — пересмотр условий. Её адвокат писал, что Аркадий «ввёл в заблуждение путём добровольного отказа от совместно нажитого имущества в состоянии аффекта». Аркадий отвёз бумаги в Воронеж, к юристу Мельникову — старому знакомому, который когда-то вёл его первый автосалон.
— Она не выиграет, — сказал Мельников, пролистав документы. — Ты подписал добровольно, при нотариусе, дееспособен. Но попортить нервы может.
— Пусть портит.
— Там ещё кое-что. Эдуард Мазурин — на него заявление в полицию. Мошенничество в особо крупном. Вывел из салонов 18 миллионов через подставные договоры.
Аркадий кивнул. Он знал, что Эдуард воровал — замечал несовпадения в отчётах ещё год назад. Не стал разбираться. Тогда казалось неважным.
— Тебя могут вызвать свидетелем.
— Вызовут — приеду.
Он вернулся в Рамонь. На крыльце сидела Зинаида, закутанная в платок, и пила чай из термоса. Мороз стоял крепкий — под 20, воздух звенел, снег скрипел под ногами.
— Ну что?
— Ничего. Разберёмся.
Она кивнула. Не стала расспрашивать. Аркадий сел рядом, она налила ему чай. Они сидели на крыльце, смотрели, как за оврагом садится солнце — красное, зимнее, низкое. Из коровника доносилось ровное дыхание скотины. Графиня ходила по двору, оставляя цепочку следов на снегу.
В феврале Зинаида перестала есть по утрам. Аркадий заметил не сразу — она и раньше ела мало, привыкла экономить. Но теперь она отодвигала тарелку, бледнела, выходила на крыльцо.
— Простыла, — сказала она.
— Третью неделю?
— Бывает.
Аркадий молчал. Внутри шевельнулось что-то — не надежда, нет. Надеяться он разучился 10 лет назад, в кабинете андролога, когда тот сказал: «Вероятность — около 3 процентов. Теоретически возможно, практически — не стоит рассчитывать». Кира тогда заплакала, а Аркадий просто кивнул. 3 процента — это не шанс. Это статистическая погрешность.
Но Зинаида не ела по утрам, и её мутило от запаха жареного лука, и она засыпала в 8 вечера, хотя раньше ложилась в 11.
— Поедем к врачу, — сказал он в субботу.
— Зачем?
— Затем.
— Аркадий, я здоровая. Мне 35 лет, я корову подымаю.
— Корову подымать сейчас не надо. Поедем.
Она посмотрела на него — долго, внимательно. Потом сказала:
— Ладно.
В районной поликлинике в Рамони гинеколога не было — сократили ставку 3 года назад. Поехали в Воронеж, в перинатальный центр на Ломоносова. Аркадий сидел в коридоре, на пластиковом стуле, среди беременных женщин с животами и их мужей с телефонами. Пахло антисептиком и линолеумом. На стене — плакат о грудном вскармливании, рядом — расписание приёмов.
Зинаида вышла через 40 минут. Лицо — белое. В руках — бумажка.
— Ну? — Аркадий встал.
— Я беременна.
Он не сел — ноги не подкосились, ничего кинематографического не произошло. Он просто стоял и смотрел на неё, и где-то внутри, в районе солнечного сплетения, стало горячо, как будто проглотил что-то обжигающее.
— Срок?
— 9 недель. Но... — Она посмотрела на бумажку. — Они хотят УЗИ. Сказали, что-то надо уточнить.
— Что уточнить?
— Не знаю. Сказали, размер не совпадает со сроком.
УЗИ делали в соседнем кабинете. Аркадия позвали внутрь. Врач — молодая женщина в очках, с усталыми глазами — водила датчиком по животу Зинаиды. На экране монитора пульсировало что-то непонятное.
— Так, — сказала врач. — Минутку.
Она нажала несколько кнопок. Повернула экран к себе. Потом снова к ним.
— У вас тут не один плод.
Аркадий наклонился к экрану.
— А сколько?
— Три.
Тишина. Где-то за стеной плакал ребёнок. За окном сигналил автобус.
— Сколько? — переспросил Аркадий.
— Три. Тройня. Трихориальная триамниотическая. Три отдельных плодных яйца.
Зинаида лежала, глядя в потолок. Губы сжаты, глаза — сухие.
— Вы уверены? — спросил Аркадий.
— Вот, — врач ткнула в экран. — Раз. Два. Три. Все с сердцебиением. 162, 155, 158.
— Но мне говорили... — Аркадий осёкся. — Мне говорили, что я не могу.
Врач сняла очки, протёрла их краем халата.
— Бесплодие бывает разное. Иммунологическая несовместимость — это не ваша проблема как таковая. Это проблема конкретной пары. С другой женщиной — другая иммунная реакция, другой результат. Такое бывает. Нечасто, но бывает.
Аркадий стоял у экрана и смотрел на 3 мерцающие точки. Каждая пульсировала в своём ритме — чуть быстрее, чуть медленнее, но все одинаково уверенно. Он открыл рот, закрыл. Открыл снова.
— Три, — сказал он.
— Три, — подтвердила врач. — Поздравляю. Ведение беременности будет непростым, но мы справимся.
Зинаида села на кушетке, вытерла гель с живота бумажным полотенцем. Посмотрела на Аркадия.
— Ты в порядке?
Он засмеялся. Странным, каким-то рваным смехом — не от радости, а от невозможности всего происходящего. 10 лет — одна полоска. 10 лет — «неполноценный». 10 лет — сочувствующие взгляды врачей и ледяной голос Киры за ужином. И вот — 3 точки на экране, каждая со своим сердцебиением.
— Я в порядке, — сказал он. — Поехали домой.
В машине молчали. На выезде из Воронежа Аркадий остановился у заправки, купил воду и шоколадку. Зинаида сидела, глядя в окно.
— Ты молчишь, — сказал он.
— Я думаю.
— О чём?
— О том, как я 3 детей подниму. Одна корова, 47 кур и забор, который опять покосился.
— 48 кур. Графиня вчера снеслась.
— Графиня несётся через день. Не считается.
Он посмотрел на неё — профиль, освещённый закатным солнцем, нос с горбинкой, скулы, обветренные губы. Некрасивая, сказала бы Кира. Аркадий видел другое — силу. Такую, от которой не устаёшь, а наоборот.
— Зина, у меня есть участок. Бабкин, у трассы. 40 соток. Там проектируют новую заправку, ко мне приезжали из сети, предлагали купить.
— И сколько?
— Много.
— Много — это сколько? 200 тысяч?
— Больше.
Она повернулась к нему.
— Аркадий, я серьёзно.
— И я серьёзно. Хватит и на дом, и на ферму, и на детей.
Она помолчала. Потом сказала:
— Ты продашь участок?
— Продам.
— А если обманут?
— Не обманут. Я 20 лет в бизнесе.
Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза.
— Я боюсь, — сказала тихо.
— Чего?
— Что это сон. Что я проснусь, а ничего нет — ни тебя, ни детей. Опять одна, опять вёдра, опять Графиня.
Аркадий положил руку ей на колено.
— Графиня точно никуда не денется.
Сделку закрыли в апреле. Участок у трассы — 40 соток в 5 минутах от федеральной дороги — ушёл за сумму, которую Аркадий не ожидал. Сеть строила заправочный комплекс, земля была золотая. Деньги пришли на счёт, и он 2 дня просто смотрел на цифры в приложении банка, пытаясь поверить.
Стройку начали в мае. Аркадий сам рисовал план — дом в 2 этажа, с верандой, с комнатой для каждого ребёнка. Бригаду нанял из местных — те же мужики, что строили ему забор. Зинаида ходила с животом, который рос быстро — тройня не церемонилась. В июне она уже не могла нагибаться, в июле — долго стоять. Аркадий нанял помощницу — Таню, 19 лет, дочку соседки, — смотреть за скотиной.
Ферму расширили: купили ещё 4 коровы, поставили новый доильный аппарат, отремонтировали сарай. Аркадий заключил контракт с молокозаводом в Воронеже напрямую — без перекупщика. Выходило вдвое больше.
Зинаида лежала на сохранении дважды — в 24 и в 30 недель. Аркадий возил её в перинатальный центр, сидел в коридоре, ел пирожки из автомата. Врачи хмурились — тройня, возраст, первые роды.
— У неё сильный организм, — говорила доктор Карташова, которая вела беременность. — Но нагрузка колоссальная. Готовьтесь к кесареву.
Аркадий готовился. Купил 3 кроватки, 3 комплекта белья, 3 одинаковых комбинезона — жёлтых, потому что пол определить не удавалось, дети крутились на УЗИ, как попало.
В августе позвонил Мельников.
— Эдуарда взяли. Мошенничество, статья 159, часть 4. Арестовали в Шереметьево, летел в Дубай. 18 миллионов вывел, из них 12 — безвозвратно. Кира проходит свидетелем. Салоны закрыты, кредиторы делят остатки.
— Понял.
— Тебя не тронут. Ты вышел до всего.
Аркадий положил трубку. Посмотрел в окно — бригада заливала фундамент веранды, Таня гнала коров на пастбище, Графиня сидела на заборе и смотрела на всех с привычным презрением.
Роды начались на 34-й неделе, ночью. Аркадий вёз Зинаиду по тёмной трассе, держа ровно 100, не больше — боялся каждой кочки. Она сидела рядом, сжав подлокотник, и считала промежутки между схватками.
— 4 минуты, — говорила она спокойно, как будто докладывала о надоях. — 3 минуты 40. 3 с половиной.
— Я слышу.
— Ты мимо поворота проедешь.
— Не проеду.
Он не проехал. В перинатальном центре их ждали — Карташова предупредила, чтобы звонили при первых признаках. Зинаиду увезли на каталке, Аркадий остался в приёмном покое.
4 часа. Он сидел на том же пластиковом стуле, что и в феврале, и смотрел на тот же плакат о грудном вскармливании. За окном светало. В коридоре прошла медсестра с капельницей, потом санитарка с ведром, потом мужчина в халате — тоже ждал кого-то.
В 6:42 вышла Карташова. Маска на подбородке, усталая, но не мрачная.
— Мальчик, мальчик, девочка. 2200, 2100, 1900. Все живые, все дышат. Мама в порядке.
Аркадий встал.
— Можно посмотреть?
— Через час. Они в кювезах, подышат, согреются.
Он кивнул и сел обратно. Через час его пустили. 3 кювеза стояли в ряд, подсвеченные синеватым светом. Трое — маленькие, красные, сморщенные, в шапочках. Один сжимал кулачки, второй спал, третья — девочка — зевала, открывая крошечный рот.
Аркадий стоял и смотрел. Медсестра что-то говорила — про кормление, про режим, про выписку, — но он не слышал. Он смотрел на 3 кювеза и думал, что 15 месяцев назад положил ключи на стол, рядом — папку с документами, сверху — кольцо. Уехал с одной сумкой. А сейчас — вот.
Выписали через 3 недели. Дом ещё не был готов — жили в старом, бабкином, который Аркадий утеплил и подремонтировал. Было тесно — 3 кроватки стояли в одной комнате, и ночью кто-то из детей обязательно просыпался и будил остальных.
Зинаида кормила, укачивала, стирала. Аркадий помогал — менял подгузники, грел бутылочки, вставал по ночам. Таня приходила днём, следила за скотиной. Нина Павловна из магазина приносила пироги и советы — у неё было 4 внука, она считала себя экспертом.
Мальчиков назвали Петром и Матвеем, девочку — Василисой. Пётр был крупнее и спокойнее, Матвей кричал больше всех, Василиса смотрела на мир круглыми глазами и почти не плакала.
В ноябре достроили дом. Переехали в один день — Толян помог с мебелью, Таня перенесла вещи, Графиня перешла сама, не дожидаясь приглашения, и заняла место на новом крыльце.
Кира приехала в декабре. Аркадий не знал, как она узнала адрес — может, через Мельникова, может, через общих знакомых. Она подъехала на такси — своей машины у неё больше не было.
Аркадий увидел её в окно. Она стояла у калитки в городском пальто и на каблуках, которые увязали в сельской грязи. Похудела, постарела. Волосы — покрашенные, но уже отросшие у корней. Под глазами — тени.
Он вышел на крыльцо. На руках — Матвей, на плече — полотенце, на штанах — молочное пятно.
— Кира.
Она смотрела на него. Потом — на ребёнка. Потом — за его спину, где в окне мелькнула Зинаида с Василисой.
— Это... твои?
— Мои.
— Сколько?
— Трое.
Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Каблук подвернулся, она схватилась за калитку.
— Тебе же говорили... — начала она. — Врачи говорили...
— Врачи говорили — несовместимость. С тобой — несовместимость. С ней — нет.
Кира стояла, держась за калитку, и смотрела на Матвея, который жевал угол полотенца и таращился на незнакомую женщину. Потом перевела взгляд на Аркадия. Он ждал — крика, обвинений, слёз. Она молчала.
Потом развернулась и пошла к такси. Каблуки чавкали в грязи. Она не оглянулась.
Аркадий стоял на крыльце и смотрел, как машина выезжает на трассу. Матвей на руках загудел — требовал есть. Из дома вышла Зинаида, Василиса у неё на руках, Пётр полз по полу внутри.
— Кто это был?
— Никто.
— Аркадий.
— Бывшая жена.
Зинаида посмотрела вслед такси. Потом — на мужа. Потом — на Матвея, который окончательно зажевал полотенце.
— Красивая, — сказала Зинаида.
— Ты тоже красивая.
— Я — нет. Но я — здесь.
Она забрала у него Матвея, повернулась и ушла в дом. Аркадий постоял ещё минуту, глядя на пустую дорогу. Потом пошёл за ней.
Эдуарда судили в марте. 4 года колонии общего режима. Кира на суд не пришла — она работала продавцом-консультантом в автосалоне «Автомир» на левом берегу Воронежа. Бывшие сотрудники Аркадия рассказывали, что она стоит в зале, в форменной блузке, и продаёт «Хёндаи». Те же салоны, тот же бизнес — только с другой стороны прилавка.
Аркадий не злорадствовал. Не жалел. Просто знал — и всё. Как знал прогноз погоды или цены на дизель.
Весна в Рамони пришла рано. К апрелю снег сошёл, грязь подсохла, зазеленела трава за оврагом. Аркадий просыпался в 5:30 — раньше всех. Надевал сапоги, куртку, шёл в коровник. Доил 10 коров — руки работали автоматически, сжимая и отпуская, ровно, без рывков. Молоко шло в бак, из бака — в цистерну, которая приезжала из Воронежа 3 раза в неделю. Потом нёс ведро к дому — парное, для детей.
Трое ждали на крыльце. Пётр сидел в ходунках, уцепившись за перила. Матвей полз по ступенькам, целеустремлённо, как альпинист. Василиса стояла, держась за косяк, и смотрела на отца — серьёзно, не улыбаясь.
Зинаида стояла в дверях, вытирая руки о фартук. Коса — через плечо, сапоги — резиновые, на щеке — мука. Некрасивая по городским меркам. Его — по всем.
Аркадий поставил ведро на крыльцо. Пётр потянулся к нему. Матвей добрался до верхней ступеньки и сел, довольный. Василиса протянула руку и дотронулась до ведра — ладонь маленькая, розовая, в 5 растопыренных пальцев.
— Завтрак, — сказала Зинаида.
— Иду.
Графиня сидела на заборе и смотрела на всех с неодобрением. За оврагом мычала корова. Солнце поднималось над крышей нового дома — жёлтое, апрельское, тёплое.
Аркадий взял ведро, перешагнул через Матвея, поцеловал Василису в макушку и вошёл в дом. За спиной закрылась дверь. На крыльце остались 3 пары маленьких ботинок — синие, зелёные и красные, — выстроенные в ряд.