Я пишу это из его кабинета. Wi-Fi отваливается каждые десять минут, и я не знаю, опубликуется ли этот пост. Если вы это читаете, мне нужно, чтобы вы знали моё имя и где я нахожусь. На случай, если я не выберусь отсюда сегодня ночью.
Его зовут Марк. Приложение для знакомств, два года назад. Я была в Бруклине, он — где-то во французской глуши к западу от Парижа. Закат за каменной оградой на фото профиля, бокал вина, и… не знаю. В нём читалось одиночество. Я узнала его. Свайпнула вправо. Мы совпали. Он написал первым.
Мы созванивались по видеосвязи каждый вечер. Каждый божий вечер. Два года. Медные кастрюли на заднем плане, сумерки за кухонным окном. Он был как реклама той жизни, о которой я мечтала, — только ожившая. Он запоминал вещи, о которых я вскользь упоминала во вторник в одиннадцать вечера, и мог заговорить о них спустя недели — вплоть до точной даты. Я думала, это значит, что он меня любит.
Мне нужно рассказать вам о себе, чтобы вы поняли, почему он выбрал именно меня.
Мне двадцать восемь. Наполовину с Кабо-Верде, наполовину американка. Выросла за высоким забором в Эр-Рияде. Тридцать одинаковых домов, тридцать одинаковых лужаек. В тринадцать лет — школа-интернат в Женеве. Потом университет в Нью-Йорке. Я говорю на трёх языках, и ни один из них не ощущается родным. Всю жизнь я была той, кем нужно было быть в каждой комнате. Забитой девочкой-подростком, которая старалась не выделяться в Саудовской Аравии. В Женеве — самозванкой с идеальным произношением. Девушкой, которая ужинает хлопьями в квартире не по карману. Совершенно одна.
Марк видел всё это. Понимал. Или мне так казалось. Он говорил: «Расскажи мне то, чего никто не знает», — и просто сидел на том конце экрана, не рисуясь, не изображая ничего. И я рассказывала ему то, чего никогда не произносила вслух. О моём отце. Просто — о нём. О Дэниеле — парне, которого я любила в шестнадцать. Отец был строгим. Мне запрещали встречаться с кем-либо, особенно там, где мы жили. Я скрывала отношения с Дэниелом, а потом его семья переехала. О том, как я завожу будильник на шесть утра и переставляю его на семь тридцать, потому что этот звук — единственное доказательство того, что новый день вообще наступил.
[пауза]
Глупости. Настоящие, живые вещи.
Два года вот этого всего. В общей сложности — пятнадцать дней, проведённых вместе вживую. А потом я просто… сдалась. Съехала с квартиры, упаковала двенадцать коробок и улетела во Францию.
Он встретил меня в аэропорту Шарль-де-Голль. Когда я вышла из терминала и увидела его у потрёпанного «Пежо», я ускорила шаг. Не побежала. Сумка была тяжёлой, ноги дрожали. Он вышел мне навстречу. Притянул к себе. Одно из тех объятий, когда всё твоё тело на секунду замирает. Я уткнулась лицом ему в шею. От него пахло кофе и шерстью. Я просто стояла, вдыхая его запах, пока позади нам сигналили такси.
Он сказал по-французски: «Вот ты и здесь».
А я ответила: «Я чуть было не сбежала».
«Но ты же здесь», — сказал он.
Он поцеловал меня. Крепко. Взяв моё лицо в ладони. Во время одного ночного звонка два года назад я описывала ему свой идеальный первый поцелуй. Этот был именно таким. Точь-в-точь.
До места было около часа езды на запад от Парижа. Трасса А-тринадцать, потом дороги поменьше, потом ещё меньше. В какой-то момент GPS умер. «Сигнал потерян. Маршрут не построен». Марк сказал, что навигатор нам не нужен — он знает дорогу.
Я проверила телефон. Сети нет. Часы на приборной панели показывали два сорок семь. Мой телефон — четыре двенадцать. Разница почти в полтора часа. Я решила, что время на телефоне просто сбилось.
Дорога сузилась. Деревья смыкались с обеих сторон, ветки царапали боковые зеркала. Свет стал серым, с зелёным оттенком, — пробивался сквозь кроны, слишком густые для этого времени года.
А потом появилась деревня. Секунду назад вокруг были деревья — а в следующую уже камень. Как будто она нас ждала.
Рапийи. Шестьдесят зданий, а может, семьдесят. Тёмный гранит. Фасады с деревянным каркасом, крыши из сланца. На каждом окне — ящики с цветами. И все цветы одного оттенка розового. Фонтан. Церковная башня. Туман в переулках.
Всё это было прекрасно.
И там было тихо. Не просто спокойно — вообще ни звука. Ни детей, ни собак, ни радио, ни ветра. Я слышала, как потрескивает остывающий двигатель. Я слышала фонтан.
И всё.
«В этом и есть её особенность», — сказал Марк и подъехал к своему дому на восточной окраине, где здания заканчивались и начинался лес.
Дом тоже был красивым. Старый камень, толстые стены. Внутри пахло хлебом, лавандой и чем-то ещё — под всем этим. Мокрым камнем. И чем-то ещё глубже — под мокрым камнем.
Не буду описывать каждую комнату, у меня нет времени. Но вам нужно знать о фотографиях. На каминной полке. Марк в походе. Марк готовит. Марк на горном хребте, закат.
На каждом фото — только Марк.
«Таймер, — сказал он. — Штатив. Когда живёшь один достаточно долго, учишься документировать себя сам».
Я взяла в руки фотографию в горах. Тени на его лице лежали неправильно. Падали в ту же сторону, откуда шёл свет. А в углу снимка, была едва заметная, вторая цепочка следов на снегу, ведущая к тому месту, где стоял Марк.
Обратных следов не было.
Он показал мне спальню. Низкий потолок, белое постельное бельё. Подушка на левой стороне — моей любимой — уже была смята. Как будто там кто-то спал. Оставив вмятину по форме моего тела.
«Дом», — прошептал он мне в волосы. Его рука лежала на моём затылке. «Теперь ты дома».
Когда он провёл рукой по моему лицу, она была прохладной. Не холодной, но и не тёплой. Как стена. Но я всё равно прижалась к ней.
В первую ночь он спросил, как прошёл мой день. Перелёт, терминал — обо всём.
«Из-за девушки у выхода я чуть не опоздала на посадку», — сказала я.
«Расскажи мне о ней». Он сидел близко. Достаточно близко, чтобы я чувствовала его дыхание. «Я хочу знать о сегодняшнем дне всё. Абсолютно всё».
И я рассказала. И каждый раз, когда я останавливалась, он задавал вопрос, который затягивал меня обратно. Не эмоции его интересовали — детали. Чем пахло на взлётной полосе? Как именно звучало объявление о посадке? Я говорила целый час. Он просто сидел всё это время, не шевелясь, и смотрел на меня так, будто я была самой интересной из всего, что он когда-либо видел.
Пока я говорила, его глаза менялись. Зрачки стали огромными. Не от света. Они расширялись от моего голоса. Чернота поглощала карий цвет. Когда я замолкала, они сужались. Когда начинала снова — расширялись.
Словно он ими дышал.
Я уснула, но проснулась посреди ночи и почувствовала его руку в своих волосах. Одно и то же движение, снова и снова, абсолютно идентичное каждый раз. Словно по кругу.
Я положила руку ему на грудь. Она идеально ровно вздымалась и опускалась. Но сердцебиения не было. Только вибрация. Гул механизма в стенах. Как холодильник.
Я сказала себе, что просто устала. Джетлаг. Новая кровать. В три часа ночи придумаешь себе любые оправдания, когда альтернатива — встать и уйти, а идти тебе некуда.
Через несколько дней я проснулась в четыре утра. Марк лежал на спине. Глаза широко открыты, уставившись в потолок. Не моргая. Его губы быстро дёргались. Складывались в формы — не слова ни на одном из языков, что я знаю. Из него вырывался низкий звук — почти помехи, но с оформлением. Как будто слоги.
Я тронула его за плечо, и он мгновенно очнулся. Не постепенно. Без сонной растерянности. Щелчок — и он в сознании. Улыбка словно собралась на его лице по частям.
«Не спится?» — спросил он.
В другую ночь, около трёх часов, я выглянула в окно спальни. Марк стоял в саду. В двадцати метрах от кромки леса. Руки по бокам, под одинаковым углом. На его предплечье сел мотылёк. Пополз вверх, к лицу. По самому глазу.
Он не моргнул.
Затем его голова начала поворачиваться к окну. Только голова. Плечи остались на месте. Двадцать градусов. Тридцать. Дальше, чем позволяет человеческая шея. Когда лицо повернулось ко мне, оно всё ещё улыбалось.
Я включила свет. Выглянула снова.
Никого.
На том месте, где он стоял, остался идеальный круг мёртвой травы.
Дверь спальни открылась у меня за спиной. Марк. В пижаме. Со стаканом воды. Волосы растрёпаны. Он никак не мог вернуться так быстро.
«Ты был на улице, — сказала я. — В саду. Твоя голова…»
«Я был на кухне». Его голос был мягким, с ноткой беспокойства. «Мне не спалось. Ты так сладко спала, я не хотел тебя будить». Он шагнул ближе. «Зачем мне выходить на улицу? В темноту? Когда ты здесь?»
И это звучало так логично. Так правильно, что я чуть не расплакалась — ведь что, если я всё это выдумала? Что, если я схожу с ума?
Он коснулся моего лица. Прохладная рука. «Пойдём в постель».
[переход в настоящее время — героиня пишет «сейчас»]
Я слышу, как он ходит внизу.
Дороги здесь закольцованы
На третий день я пошла прогуляться. Мимо фонтана, пекарни, церкви, по южной дороге. Двадцать минут. Дорога изогнулась, деревья поредели. Открытое небо.
А потом — крыши. Церковная башня. Деревенская площадь.
Я вернулась. Хотя шла по прямой.
Я попробовала ещё раз. Пометила дерево, поцарапав его камнем. Шла пятнадцать минут в другую сторону. Впереди открытое небо. И тут я снова вышла на площадь.
Моя отметина была на дереве у края площади.
Лес сдвинулся.
Я рассказала Марку. Он улыбнулся. «Дороги знают, куда ведут», — сказал он. И поставил передо мной тарелку. Гречневые блинчики. Идеальные. «Каждый путь ведёт домой».
Деревни нет ни на одной карте. Я искала из кабинета, поймав слабый сигнал Wi-Fi. Вбила «Рапийи, департамент Кальвадос» — нашла страницу переписи. Население сорок четыре человека. Ладно. Вбила «Рапийи деревня Франция». Ничего. «Рапийи Кальвадос маршрут». Ничего. Страница грузится, висит, выдаёт ошибку. Попробовала новостные сайты — загрузилось отлично. Любая информация конкретно об этом месте просто… обрывается.
«Нас нет на карте, — сказал Марк. — Она наша. Наш собственный мир».
Жители деревни улыбаются. Все до единого. Одинаковой улыбкой. Одни и те же морщинки у глаз, одинаково приоткрытые губы. Старик на скамейке, женщина, подметающая крыльцо, пекарь. Как будто они все учились улыбаться по одной фотографии.
Однажды утром я видела, как муха села на глаз пекаря. Проползла прямо по радужке. Он не моргнул. Он продолжал улыбаться закрытой двери даже после того, как я ушла.
Как-то ночью, около двух часов, я вышла пройтись, потому что не могла уснуть. Площадь была пуста. Все окна тёмные. Все двери закрыты.
А на рассвете жители просто появились. В одну секунду. Старик на скамейке. Женщина застыла посреди движения с метлой. Как игра, загрузившая сохранение.
Марк устроил для меня званый ужин. Четверо гостей прибыли абсолютно одновременно, шагая в унисон. Их шаги звучали единым ритмом по брусчатке.
Один из них ел десерт. Я видела, как двигалась его челюсть — вхолостую. Но когда его рот открылся для следующего куска, предыдущий всё ещё был там. Непрожёванный. Сухой.
Каждое объятие в дверях длилось одинаково. Три секунды. Я считала.
И ещё кое-что об ужине. Когда один из гостей, Пьер, спросил меня по-французски: «Чего вы боитесь?» — за столом повисла тишина. Все четверо повернули головы ко мне — но не одновременно, а по очереди. Их улыбки не изменились.
Однажды, когда Марка не было дома, я открыла его ноутбук. Пустой. Ни файлов, ни папок, ни истории браузера. Он никогда не был подключён к интернету. Это была бутафория. Вся комната была бутафорией.
В нижнем ящике его стола я нашла карандашный рисунок. Женское лицо с мягкими чертами и печальными глазами. Под ним, убористым почерком:
«ЭМИЛИ. ПЕРВАЯ ПОПЫТКА. 1834».
Дневники. Я должна рассказать вам о дневниках. Wi-Fi снова отвалился. Мои руки не перестают трястись.
Чердак. Картонная коробка, размякшая от сырости. Десятки блокнотов. Все исписаны почерком Марка.
Первая страница:
«ОБЪЕКТ: Э. МАРШ. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ».
Это я.
«Э. демонстрирует тревожно-избегающий тип привязанности с сильной склонностью к угодничеству. Профиль так называемого "ребёнка третьей культуры". Американка кабо-вердианского происхождения, выросшая в Эр-Рияде, Женеве, Бруклине. Адаптивная архитектура личности во всех трёх средах. Становится той, кого требует окружение. Это делает её исключительно восприимчивой к постоянному вниманию и активному слушанию. Она не привыкла быть в центре внимания».
«РАЦИОН: Чёрный кофе, одна ложка сахара. Еда для утешения: рис и бобы (материнские), жареный сыр (из детства). Отвращение к сырым помидорам — из-за текстуры».
«ПАТТЕРНЫ СНА: Спит преимущественно на левом боку. Глубокий сон начинается примерно через сорок пять минут после закрытия глаз. Во время глубокого сна не добудиться».
«ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ. ГЛАВНАЯ ТРАВМА: Первая романтическая привязанность в шестнадцать лет. Мужской пол. Имя: Дэниел К. Отец запрещал ей встречаться с кем-либо (культурная среда Эр-Рияда). Отношения скрывались. Семья Дэниела переехала — отношения прервались. Она верит, что любовь требует скрытности и всегда заканчивается уходом. Будет терпеть серьёзные аномалии в поведении партнёра в обмен на чувство, что её наконец видят и никуда не уйдут. ТОЧКА ДАВЛЕНИЯ».
«ПРОФИЛЬ ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОСТИ: Реагирует на компетентность, домовитость и сфокусированное внимание. Физический типаж: широкое телосложение, тёмные черты лица, уверенность в себе. ПРИМЕЧАНИЕ: Глубокий стыд за своё тело. Воспримет физическое принятие как доказательство любви. ИСПОЛЬЗОВАТЬ».
Записи ведутся годами. Ещё до того, как мы совпали в приложении. До того, как мы вообще заговорили. Распечатанные скриншоты моего профиля с пометками красными чернилами. Мой маршрут прогулок с таймкодами. Он знал, какой кофе я заказываю. Знал плотность моих простыней. Он тренировался готовить те блинчики. Он заказал лавандовое мыло из города Байё, потому что четырнадцатого ноября в одиннадцать двадцать две вечера я однажды обмолвилась, что мне нравится лаванда.
Каждая крошечная деталь, которой, как мне казалось, я делилась впервые, уже была у него в блокноте.
Он запоминал всё это не потому, что любил меня. Он запоминал это, потому что изучал меня. Каждый видеозвонок был сбором данных, а я просто сидела в пижаме на своей незастеленной кровати и выкладывала ему всё, потому что никто и никогда раньше не удосуживался спросить меня об этом.
В ту ночь я вскрыла подвал. Навесной замок был новым. Латунь на древнем дереве. Я обернула молоток полотенцем. Три удара.
Каменные ступени. Узкие. С каждым шагом вниз воздух менялся. Становился густым. Тёплым. Как температура тела. На вкус он отдавал железом, грязью и чем-то сладким, о чём мне не хотелось думать.
Подвал больше, чем дом над ним.
Балки не деревянные. Они ветвятся и сплетаются, как корни. Как вены. Когда я прижала руку к одной из них, она оказалась тёплой. И шевелилась. Едва заметно.
На дальней стене — барельефы. Выглядели древнее самого дома на тысячелетия. Человекоподобные фигуры, окружающие центральное изображение: большой круг с меньшим внутри. Щупальца, расходящиеся во все стороны.
Ниже, на грубой латыни, была высечена фраза: «Нэ цибум туам амэт». Я вбила её в переводчик на телефоне. Он выдал два варианта.
«Не люби свою еду».
Или: «Не позволяй своей еде любить тебя».
У стены — вещи. Сорок два набора. Чемоданы, рюкзаки, сундуки. На каждом — бирка, подписанная от руки.
Эмили Гарнье. С тысяча восемьсот тридцать четвёртого по тысяча восемьсот пятьдесят первый.
Анна Харгривс. С тысяча восемьсот семьдесят восьмого по тысяча восемьсот девяносто первый.
София Йоханссон. С тысяча девятьсот двенадцатого по тысяча девятьсот двадцать третий.
Мари-Клер Бомон. С тысяча девятьсот пятьдесят второго по тысяча девятьсот шестьдесят четвёртый.
Колетт Фавр. С тысяча девятьсот семьдесят первого по тысяча девятьсот восемьдесят третий.
Юки Танака. С две тысячи третьего по две тысячи девятый.
Камила Осман. С две тысячи двадцать второго по две тысячи двадцать четвёртый.
И рядом с вещами Камилы — пустая бирка.
Элинор Марш. Две тысячи двадцать четвёртый — настоящее время.
Мои руки начали дрожать.
Я открыла сумку Камилы. Брелок с маленькой эйфелевой башней. Вязаный вручную шарф — неровные петли, спущенные стежки. Экземпляр «Джейн Эйр» с корешком, надломанным на сто двенадцатой странице.
Полароид. Камиле на вид лет двадцать четыре. Тёмные глаза, щербинка между передними зубами, на ней этот самый шарф. И Марк. С тем же лицом. С той же улыбкой. На обороте синей ручкой: «День тридцатый. Думаю, я могла бы остаться здесь навсегда».
Ближе к полу — надписи, выцарапанные ногтями на камне.
ПОМОГИТЕ МНЕ.
ОНО ВАС СЛЫШИТ.
НЕ НАЗЫВАЙТЕ ЕМУ СВОЁ ИМЯ.
Я попыталась выйти из подвала. Дверь заклинило. Ни с места. Пять секунд я слышала только своё дыхание, отражённое камнем. Затем дверь поддалась — резко и легко. Как будто никогда и не застревала.
Как будто что-то держало её закрытой, а потом решило отпустить.
На следующий вечер я положила дневник на кухонный стол. Открытый на странице «ТОЧКА ДАВЛЕНИЯ».
Он посмотрел на дневник. На его лице промелькнули эмоции. Удивление. Потом беспокойство. Потом что-то похожее на вину. А потом снова беспокойство. Каждая длилась ровно столько, сколько нужно. Как будто он их примерял.
«Это заметки, — сказал он. — Очень старые. Когда я пытался понять природу привязанности. Психологические теории привязанности. Это звучит клинически, потому что это и есть клиника. Но это не…»
«"Будет терпеть серьёзные аномалии в обмен на чувство, что её наконец видят и никуда не уйдут", — прочитала я. — "ТОЧКА ДАВЛЕНИЯ"».
Тишина. Очень долгое время — тишина.
«Мне следовало написать это иначе, — сказал он. — Я был холоден. Я должен был написать: "то, что ранит её больше всего"».
«Пляж, — сказала я. — Джидда. С моим отцом. Ты…»
Мой голос оборвался.
«На прошлой неделе ты описал мне это воспоминание так, будто оно было моим».
Он не шевелился.
«Я никогда не была на пляже с отцом в Джидде. Меня водила мама. Мы смотрели на самолёты».
Секунда абсолютного ничего. Его лицо просто… погасло. Как будто я смотрела на стену. На что-то, за чем нет никаких комнат.
«Какая разница? — сказал он. Его голос был плоским. — Ты помнишь пляж. Ты помнишь, что тебя любили на пляже. Я дал тебе это. Какая разница, чей отец держал тебя за руку?»
В ту ночь он рассказал мне, кто он такой. Или попытался.
«Я стар», — сказал он, но слово прозвучало неправильно — многослойно. Его голос, женский голос и что-то ещё, скрывающееся под ними обоими. Его французский сломался на полуслове, и сквозь него пробился детский голос, напевающий что-то незнакомое. Его рот продолжал двигаться. Я видела, как он борется, чтобы вернуть себе голос.
«Я был…»
Три языка одновременно. Затем тишина. Он тяжело дышал. Как будто только что вынырнул, едва не утонув.
«Я не могу уйти отсюда, — сказал он. Снова почти Марк. — Я и есть это. Дороги, дома, люди. Они — это я. Всё это — я».
«Ты ешь меня», — сказала я.
«Не…»
Его голос сорвался. Что-то под ним, что-то древнее, прорывалось наружу.
«Не ем. Когда ты рассказываешь мне… о… чувстве…»
Он остановился. Сделал вдох. Когда он снова заговорил, это был почти Марк.
«Когда ты рассказываешь мне о своём дне… тепло от этого, боль, облегчение от того, что тебя видят. Я забираю это. Постепенно. Каждую ночь. Краски меркнут. Ты становишься плоской. Когда ничего не остаётся, ты просто… гаснешь».
Он сказал, что не хочет меня поглощать. Он хотел, чтобы я осталась. Добровольно. И пока он это говорил, смотрел на меня с таким выражением, что… не знаю. Это могла быть любовь. А могло быть то, чему он научился у сорока двух женщин до меня, которые думали, что любят его в ответ.
Я сказала «хорошо». Взяла его за руку. Позволила отвести себя наверх.
Каждая ступенька скрипела подо мной, но не под ним.
На полпути я оглянулась: гостиная была тёмной, камин погас, и оттуда, сверху, мебель больше не казалась мебелью. Она была похожа на органы чего-то живого. Не знаю, как ещё это описать. Как будто я стояла внутри живого организма.
Я легла в постель. Его рука обняла меня. Прохладная. Той же температуры, что и стены.
Я держу его на голодном пайке уже девять дней.
Каждый вечер он говорит: «Расскажи мне, как прошёл твой день», — а я отвечаю: «Нормально. Читала. Легла спать».
И всё. Ничего, что он мог бы использовать.
И деревня умирает.
Сначала пожухли цветы в ящиках. Затем вода в фонтане стала густой, почти как сироп. Улыбка пекаря теперь заедает — один уголок рта поднимается, опускается и снова поднимается, как зацикленная анимация.
Один из жителей, Анри, сидит в своём грузовике уже три дня. Двигатель заводится, работает вхолостую, глохнет, заводится снова. Паук сплёл паутину между его запястьем и рулём, а он даже не пошевелился, чтобы её порвать.
Старик на скамейке закрыл глаза два дня назад. И больше не открывал. Но улыбка всё ещё на месте — хотя за ней больше ничего нет.
Он сказал мне, что он и есть деревня. Я не понимала, что это значит, пока не увидела, как она голодает вместе с ним. Пекарь, Анри, старик. Это не люди. Это его пальцы. И я смотрю, как они немеют один за другим.
Он не может покинуть это место, чтобы найти кого-то другого. Он не может заставить меня говорить. Ему нужна чья-то любовь, чтобы питаться. Это всё, что он умеет. Так что моё единственное оружие — не любить его в ответ.
Вчера на меня нахлынуло воспоминание. Моя квартира в Бруклине. Я ем хлопья, жду звонка Марка. Я видела это абсолютно чётко. Миску, столешницу, то, как загорался экран телефона.
Но я ничего при этом не чувствовала.
Помните трепет, когда кто-то вот-вот позвонит — и ты знаешь, что он спросит, как прошёл твой день, и правда захочет услышать ответ? Так вот, он исчез. Я могу представить себе комнату, но чувства из неё как будто выскребли. Я могу её описать, но больше не могу там быть — по-настоящему.
Два дня назад я посмотрела в зеркало в ванной, пока чистила зубы, и моё отражение зависло. Всего на секунду. Мой рот двинулся, а зеркало повторило это с отставанием на полтакта, как при плохом соединении в видеозвонке. Я моргнула. Всё снова синхронизировалось. Я сказала себе, что это от усталости.
А сегодня утром я посмотрела в зеркало, и моё отражение сбоило. Один кадр. Меньше секунды.
Лицо Камилы. Тёмные глаза. Щербинка между зубами.
А потом снова моё.
Я вцепилась в раковину так, что костяшки побелели.
На шестой день я нашла женщину, сидящую на кладбище за церковью. Колетт. Она была единственной в деревне, кто не улыбался. На бирке с её именем в подвале было написано: «Тысяча девятьсот семьдесят первый — тысяча девятьсот восемьдесят третий». Двенадцать лет. Она выбралась.
Я не знаю, как или почему она вернулась.
Она сказала мне, что дороги открываются, когда эта сущность ослабевает. Между тремя и пятью часами утра, когда деревня спит. Ничего не бери. Иди. Не останавливайся.
«Зачем ты вернулась?» — спросила я.
Она посмотрела на церковную башню. «Моя дочь пошла за мной. Она всё ещё здесь».
Больше она об этом ничего не сказала.
«Часть чувств вернётся, — произнесла она. — Не все. Никогда не все».
Я спросила, какая часть возвращается.
«Достаточно, чтобы пережить день, — ответила она. — Но недостаточно, чтобы хотеть его проживать».
Я попытаюсь сегодня ночью. В три часа. По южной дороге. Мой паспорт в заднем кармане. Никаких сумок. Ничего, что принадлежало бы этому дому.
Марк внизу. Я слышу его на кухне, но он не готовил уже несколько дней. Не из чего готовить. В холодильнике стоит миска с чем-то серым, пронизанным синими прожилками. Вино превратилось в уксус. У хлеба нет вкуса.
Он всё время просит меня поговорить с ним. Это больше не ритуал. Просто о чём угодно. Он больше не играет.
Он голодает.
Часть меня хочет спуститься туда. Я дошла до двери кабинета. Рука на ручке. Я слышала, как он на кухне открывает холодильник. Гул пустоты внутри.
«Расскажи мне что-нибудь, — крикнул он снизу. Просто его голос. — Пожалуйста. Что угодно. О птице, за которой ты наблюдала сегодня утром. О небе. Что угодно».
На слове «пожалуйста» его голос дрогнул. Не наигранно. По-настоящему.
Я открыла дверь. Я шагнула на первую ступеньку, прежде чем остановила себя.
Потому что я помню, каково это — когда чьё-то внимание целиком принадлежит тебе. Когда тебя спрашивают о твоём дне — и правда хотят услышать ответ. И я знала, что если я сяду за этот стол и расскажу ему о птице, о трёх нотах, которые она пропела, я больше никогда не встану.
Точно так же, как Камила. Как дочь Колетт.
Я вернулась в кабинет. Закрыла дверь. Внизу Марк перестал двигаться.
Я знаю, что всё это было фальшивкой. Я знаю, что он занимается этим уже почти двести лет. Но моему телу плевать.
Моё глупое, одинокое тело чувствовало это. И ему было плевать, что то, что отвечало мне взаимностью, не было человеком.
Я не знаю, откроются ли дороги сегодня ночью. Не знаю, осталось ли во мне достаточно меня, чтобы по ним пройти.
Wi-Fi только что появился. Буду печатать быстро.
Если это опубликуется, если соединение не оборвётся — значит, кто-то знает, что меня зовут Элинор Марш, что я нахожусь в деревне под названием Рапийи где-то к западу от Парижа, и что мужчина по имени Марк собирается в последний раз спросить меня о том, как прошёл мой день.
Я не отвечу.
Подождите. Он поднимается по лестнице. Я слышу, как она скрипит. Медленно. По одной ступеньке.
Он стоит за дверью кабинета. Я вижу тень в щели под дверью. Он не двигается. Просто стоит там.
Он шепчет. Моим голосом.
Запись той ночи, когда я рассказывала ему о Дэниеле, доносится из-за двери.
«Я никогда никому этого раньше не рассказывала. Я никогда никому этого раньше не рассказывала. Я никогда никому этого раньше не рассказывала».
На повторе.
Если я больше ничего не напишу — проверьте подвал. Ищите сумку с моим именем.
Внутри будут мои вещи.
Понравилась история? Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые:
💎 Boosty (Ранний доступ и эксклюзивы)
Также истории есть здесь:
• 🎬 VK Видео
• 🎞 Rutube
Автор оригинала: u/Successful-Leave-297