"Донжуанский список" великого поэта
Перед смертью, уже в 1836 году, Пушкин составил свой знаменитый «Донжуанский список». Там были имена: Натали, Оленина, Керн... И была одна, которую он вписал чужим почерком. Или её вписал вовсе и не он. Он боялся произносить её имя вслух.
Потому что из всех ста тринадцати женщин — только одну он любил по-настоящему. Только одну вспоминал перед дуэлью. И только её перстень сжимал в кулаке, когда падал на чёрный снег.
Её звали Елизавета Ксаверьевна Воронцова. Их история началась в Одессе. И закончилась…никогда.
Пушкин приезжает в Одессу
В июле 1823 года Пушкин приехал в Одессу. Он был ссыльным. Он был изгнан из Петербурга за вольнодумство. Он был голоден, зол и невероятно обаятелен. С кудрями черными как смоль, с длинными пальцами, с глазами, которые загорались бесовским огнём.
— Я бес, — шептал он по ночам, глядя в чёрное море. — И я сожгу этот город.
Он поселился в гостинице Рено. Рядом — биржа, порт, толпы греков, итальянцев, евреев. Шум, гам, запах рыбы и свободы. Одесса дышала развратом. И Пушкин дышал им.
Но главное — он поступил на службу. К генерал-губернатору Михаилу Семёновичу Воронцову. Что это был за человек? Англоман. Холодный, как утёс. Богатый, как Крёз. Воспитанный в Лондоне, он презирал поэтов. Считал их «шарлатанами». И Пушкина — «мелким чиновником».
— Вы будете служить, Александр Сергеевич, — сказал Воронцов, глядя поверх очков. — С девяти до пяти. С пером в руке. Без рифм.
Пушкин усмехнулся:
— Ваше сиятельство, я не умею писать без рифм. Даже рапорты.
Поэт встречает Её. Елизавета Воронцова
Они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Но в доме Воронцова было нечто, ради чего Пушкин готов был терпеть унижения. Она. Елизавета Ксаверьевна Воронцова... Боже мой. Она была полька по рождению. Браницкая — одна из богатейших наследниц Польши. Умна, остра на язык, с чёрными глазами, которые видели насквозь. И — замужем. За этим ледяным англоманом.
Пушкин увидел её на балу. Она была в платье цвета слоновой кости. В волосах — камелия. И она смотрела на него — не как на ссыльного, не как на мелкого чиновника. Как на мужчину.
— Вы поэт? — спросила она, чуть склонив голову. — Я слышала, вы пишете злые эпиграммы.
— Я пишу правду, — ответил он. — А правда всегда зла.
Она улыбнулась. И он пропал.
В ту ночь он не спал. Он ходил по комнате, шептал стихи. А на рассвете написал:
«Храни меня, мой талисман,
Храни меня во дни гоненья...»
Кому? Ей. Ещё не зная, что талисман будет подарен ему ею. И станет его проклятием.
Тайная любовь Пушкина и Воронцовой
Их свидания были тайными. О, как они были осторожны! Она приезжала к нему в гостиницу — под видом визита к больной подруге. Он входил в её будуар — когда Воронцов уезжал в порт. Они говорили шёпотом. Боялись слуг. Боялись стука двери. Боялись тени на стекле. Но любовь не спрячешь.
Она подарила ему перстень с сердоликом. Старинный, восточный, на котором была вырезана еврейская буква «алеф» — начало алфавита, начало жизни. Она сказала:
— Носи его. Когда тебе будет страшно — поцелуй печать. Я буду рядом.
Он поклялся никогда не снимать перстень. И сдержал клятву. Даже на дуэли. Даже в гробу.
А Воронцов... Воронцов всё знал. Он знал, но молчал. Потому что скандал в его доме — это гибель карьеры. Он ждал. Он копил злобу. И он отомстил. По-английски. Холодно. Жестоко.
Существует легенда. Её не подтвердить документами. Но старые одесситы клялись — было. Будто бы Елизавета и Александр тайно обвенчались. В маленькой церкви. Ночью. При свечах. Свидетелем был их друг — грек, который потом утонул в море. Никто не знал. Никто не видел.
Но если это правда — почему она осталась с мужем? Почему не ушла? Потому что она — Браницкая. Потому что её род — это деньги, власть, Польша. А Пушкин — ссыльный, без гроша, без чина. Она любила его, но не могла уйти. Она выбрала золотую клетку. Он — свободу и изгнание.
Они встречались в церкви. Молились на разных коленях. И боялись поднять глаза друг на друга.
Поэто высылают из Одессы
Воронцов дождался своего часа. Летом 1824 года в Одессе объявили чумный карантин. И хотя чумы на самом деле позже не подтвердилось, но город испугался. Город замер. Пушкин, как всегда, бесился. Он ходил по оцепеневшим кварталам, писал стихи о смерти, целовал напуганных девушек.
Воронцов доложил в Петербург:
«Пушкин ведёт себя неподобающе. Он болен безумием. Он опасен. Вышлите его в глухую деревню — в Псковскую губернию. Пусть сидит под надзором полиции».
И Пушкина выслали. В Михайловское. В ссылку.
Перед отъездом он пришёл к ней. Она стояла у окна. Лицо бледное. Глаза сухие.
— Не уезжай, — прошептала она. — Он убьёт меня.
— Он не убьёт. Он — трус.
— Он убьёт мою душу.
Он поцеловал её руку. Снял перстень, поцеловал печать и надел обратно.
— Я вернусь, — сказал он. — Я заберу тебя.
— Ты не вернёшься, — ответила она. — Я знаю. Я видела.
— Что ты видела?
— Чёрный снег. И дым.
Он уехал. Она осталась.
В Михайловском
В Михайловском он писал ей каждый день. Письма не сохранились. Она сожгла их. В камине. Сразу после прочтения. Говорят, пепел был чёрным — как снег в её пророчестве. Но одно письмо — чудом — уцелело. Клочок бумаги. Всего несколько строк:
«Вы — мой талисман. Без Вас я — пустота. Когда мне больно, я целую сердолик. И слышу Ваш голос. Он шепчет: «Живи». Я живу. Только ради Вас. А.П.»