— Человек — кузнец своего счастья.
— Это если есть молот и наковальня. А если их нет?
Лишь один из миллиона сможет выбраться из ямы, в которой родился, — благодаря образованию и той самой маленькой частице, о которой говорят: «Везёт тому, кто появился в нужное время, в нужном месте и в подготовленном состоянии».
Если ты дурью маялся в школе, техникуме, институте — ты даже не поймёшь, что вот он, твой шанс. А он был. И поэтому людей, которые упускают свой шанс, гораздо больше.
(Слова переданы по смыслу из интервью «Эмпатия Мануччи» с М. Борщевским.)
В интервью было озвучено много интересных мыслей, с которыми невозможно не согласиться. Но сейчас я хочу не увиденное обсудить, а рассказать о своей жизни — и почему сейчас она именно такая, какая есть.
Я пишу и не могу не писать. Сейчас «ручка и листок» или «клавиатура и экран» — это всё, что у меня есть. И они дарят маленькую надежду — быть услышанной.
Кого‑то мои слова вдохновят, кого‑то разозлят, кого‑то огорчат. Но точно мои тексты не оставят вас равнодушными.
Как сказал Юрий Алешев: «Писать надо не тогда, когда ты можешь писать, а тогда, когда ты не можешь не написать». И сейчас я хочу быть услышанной.
Я долго молчала. Всю жизнь писала «в стол» — и меня это устраивало. А сейчас я хочу, чтобы мой голос разлетелся по всем уголкам Земли. Чтобы его слышал каждый. Чтобы каждый почувствовал то, что я хочу донести.
Мои сказки и мечты
Я писала детские сказки, песни, поэмы в стихах. Я рассказывала — так же, как Арина Родионовна Пушкину, — своему сыну: о любви к природе; о взаимоотношениях животных и облаков; о счастье, которое смехом разлетается по планете, лечит больных и помогает поправиться уставшим.
Не все хотят быть знаменитыми. Кто‑то, как я, довольствуется тем, что: их дети счастливы; крыша над головой есть; масло можно намазать на краюшку хлеба.
Не все хотят быть постоянно занятыми — уставшими приходить домой, падать почти замертво, потому что весь день гнались за планом и деньгами. И говорить близким: «Не приставайте, дайте тишины».
Простая жизнь
Да, удачи могло бы быть больше. Я талантливая, трудолюбивая и очень умная. Но, видимо, отсутствие нужной подготовки не дало её рассмотреть — а она точно не раз ко мне приближалась.
В итоге я выбрала простую жизнь. И меня это устраивает.
Я не хотела большего, чем быть женой и домохозяйкой:
встречать вкусным борщом или стейками мужа;
улыбаясь, сидеть с ним за столом, обсуждать прожитый день.
Я хочу быть мамой — не той, которая вечно изнемождённая выплёскивает в криках свою усталость на детей. А обычной: той, что находит время:
позаниматься с ними уроками;
покувыркаться на батуте;
сочинить новую сказку и рассказать её перед сном.
Вопрос психолога
Однажды психолог меня спросила:
— Ты столько училась — гончарное искусство, рисование и так далее. А ты собираешься где‑то это применять, зарабатывая деньги? (ПНД № 1)
— Да, конечно, — ответила я, подумав, что так поступают, наверное, все люди.
Но не всё, чему я научилась, нужно мне для заработка. Мне достаточно того, что я могу передать свои знания детям — не только своему ребёнку, но и другим ребятам, которые приходили ко мне домой на занятия.
Мне нравится их старание, их необычные, непохожие на другие работы. Нравится смех, которым наполняется пространство во время обучения. И эти, казалось бы, мелочи дарят мне энергию.
Я обучала бесплатно, но иногда думала: а не открыть ли свою студию? Хоть какие‑то деньги — уже хорошо.
Дом и мечты
Мы купили большой недостроенный дом с просторным двором.
Я не просто представляла, как здорово будет жить в нём, когда доделаем. Я осознавала: у меня никогда раньше не было большого дома — и, честно говоря, мне его будет многовато.
Зато я могла бы взять пару ребятишек из детского дома — дать им шанс в жизни. Научить их творить, созидать, головой работать, не забывая и руки занимать.
В мечтах я видела себя рисующей на втором этаже — с террасы открывался вид на деревеньку вдали, на поле и лес. А во дворе, в уютной беседке, я обучала бы ребятишек.
Главное — не успех, а возможность делиться
Ничего страшного, что я не добьюсь успехов и не стану богатой.
Зато я смогу:
передать знания, которые накопила за жизнь;
научить творчеству, которым живу сама;
показать, насколько прекрасен мир.
А дети… Если захотят — пусть добиваются успехов. Пусть стремятся к большему, если почувствуют такую потребность. Пусть их жизнь сложится лучше, чем у меня.
«Яма» нищеты
Я родилась в «яме» под названием нищета.
Наш дом был таким маленьким и стареньким — обмазанный глиной, покрытый шифером, — что люди, проходя мимо нашего двора, думали: это сарай, который принадлежит соседнему дому.
В моей жизни самым страшным было не то, что мы были бедными. Не маленький рассыпающийся дом. Не простая крестьянская еда. А отношение матери.
Понять, но не простить
Сейчас, спустя много лет, я могу её понять. Но ещё несколько лет назад я даже простить не могла за своё детство.
Я не простила и сейчас. Я не прощу её никогда. Но понять — это не значит простить. Понять — это будто прожить её жизнь, побывать в её рубашке и оставить прошлое в прошлом.
А прошлое было наполнено:
криками;
истериками;
слезами;
постоянными срывами;
испорченным настроением.
И бесконечными разговорами о том, что богатым дано больше, а бедные будут всю жизнь прозябать в нищете, так ничего и не добившись.
А мне просто хотелось видеть улыбку мамы…
Что для ребёнка — не беда
Скромная еда для ребёнка — не бедствие.
Я не переживала из‑за того, что не ела чёрную икру, устриц и омаров, не ужинала в ресторанах с мишленовскими звёздами. Меня устраивала:
тарелка супа на столе;
краюха чёрного хлеба, намазанная чесноком;
компот в гранёном стакане.
Я тогда ничего не знала ни о каких мишленовских омарах с икрой под устричным соусом. И мне было глубоко на них плевать.
Я хотела дом, где родные собираются за столом, обсуждают прошедший день, сплетничают о соседях, горюют об утратах…
Бедствие — не голод, а усталость
Бедствием была вечно вымотанная на работе мать. Она приходила домой и ждала от нас — детей шести‑семи лет — что мы: будем в доме убирать; сорняки в огороде пропалывать; из хлева навоз выгребать. А она будет приходить и отдыхать.
Её высказывания (сейчас без мата) звучали одинаково каждый день:
— Как же я устала! На работе трудишься, устаёшь. Так домой придёшь — никакой помощи, тоже устаёшь. Могли бы всё поделать, чтоб я отдохнула.
А что мы могли поделать? Нам было мало лет. Нас к труду приучали ремнём и криками: Если сделал что‑то не так — орали. Если сделал как надо — не хвалили.
Для нас труд ассоциировался с битьём и криками. Вечное недовольство жизнью, сетование на то, что: денег нет; сил нет; возможностей нет.
«А тут ещё и вы, два оглоеда, которые мешают под ногами. Толку от вас ноль. Да ещё и если бы не вы, то я была бы счастлива, вышла бы ещё раз замуж. А с приплодом я никому не нужна», — звучало в наших ушах.
Клятва детства
Помню, как шла однажды по улице — зарёванная, обиженная. Рядом шла счастливая мать, которая только что выплеснула всё своё негодование на меня, отлупив ремнём до синяков.
Я шла и твёрдо сказала себе:
— Никогда в жизни я не буду бить своих детей!
Мать услышала и ответила:
— Я тоже так думала в детстве. Подрастёшь — с завода придёшь. Ночь отпашешь, день отработаешь за кого‑то, а потом домой, а тут свинарник. В хате не убрано, в огороде не сделано, да ещё и лопату бери, из хлева навоз выноси. Я что, мало работаю?
Слова матери звучали в моих ушах как вечные упрёки, недовольство, а не как крик о помощи.
Лаборатория и улыбка, которую стёр завод
Прошли годы. Я спросила маму:
— Что бы ты изменила в своей жизни?
Она ответила:
— Я бы никогда не пошла работать на завод! На 20 % больше зарплата — вместо ста рублей сто двадцать. Но уставала я на миллион процентов больше! Пусть меньше денег, но я в лаборатории могла отдохнуть. Тяжёлое не таскала, за собой следить успевала.
Я помню её в лаборатории — туда она брала нас, когда отец ещё с ночи не пришёл, а ей в ночь надо было уходить.
Я помню кристально чистые помещения. Она — в белом халате. Её улыбку, которую впоследствии стёр завод. Я помню, что тогда она ещё разговаривала с нами.
А после — только орала:
— Как вы достали! Что ко мне пристаёте?! Вам есть что поесть, есть что надеть! Пошли отсюда!
«С тобой не о чём разговаривать»
Однажды я подошла к маме. Я узнала, что моя подруга со своей мамой разговаривает, секретами делится, советы узнаёт — и мне тоже так захотелось.
— Мама, давай посидим, поговорим, — предложила я.
— О чём мне с тобой разговаривать? С тобой не о чем разговаривать, пошла отсюда! Если не будет что есть или что надеть, приходи! — ответила она.
Эти слова я слышала всю свою жизнь. И долгие годы думала: со мной действительно не о чём поговорить.
Урок общения
Первый раз мы были с коллегой в ночном клубе. Я сидела за столиком, а она пошла брать коктейли.
У бара она разговорилась с парнем. Потом остановилась с другим, когда с коктейлями шла. Задела третьего — он ей слово сказал, она улыбнулась и поговорила с ним.
Я была в шоке! Когда коллега вернулась к столику, я спросила:
— Ты с каждым из них знакома?
— Нет, я вижу их первый раз.
— Но ты с ними говорила. О чём можно говорить с незнакомцами?
— Да обо всём, — просто ответила она.
Эта фраза перевернула мою жизнь. В 24 года я начала учиться говорить. До этого я только «в стол» писала и получала от мамы критику: мол, занимаюсь ерундой.
Оказалось, с людьми действительно можно говорить обо всём. Ничего не мешает: обсудить, как прошёл день; поговорить об интересных событиях в стране или спорте; посмеяться над смешными историями с работы.
Первый шаг из «ямы»
В 19 лет я поняла: хочу выбраться из ямы под названием «Нищета». Завод мне бы дал только усталость и больную, уставшую спину. Я осознала: нужно заняться своим бизнесом.
Денег не было — только зарплата мамы. Зато было лето.
Однажды мама пришла домой в хорошем настроении, и я заговорила с ней о своём желании попробовать себя в бизнесе. Попросила отдать мне её зарплату, желательно полностью. Она согласилась.
Я начала ходить по частным дворам, договариваться о сборе яблок, абрикосов, вишен. Подключила к сбору родных.
За каждое собранное ведро я платила хозяевам деньги. Мы: тачками вывозили урожай; относили на рынок; продавали в два раза дороже, чем купили.
За лето я заработала неплохую сумму — по сравнению с тем, что было изначально. И смогла открыть свою первую палатку с детскими вещами.
На тот момент у меня уже была дочь. Она росла — и спала под прилавком, пока я продавала одежду. У ребёнка появились: новые игрушки; пышные платья; красивые заколки.
Все говорили, что она — самая прекрасная девочка. А я гордилась её красотой.
Четыре года я, как вол, таскала тюки из Москвы. Платила: за аренду склада; за места продаж; налоги; проезд, искала продавцов, чтобы хоть день просто побыть с дочкой, поиграть с ней. Я любила её, она казалась самым счастливым человеком на свете, всё время находила повод сменяться и веселить меня. Раз в 1–2 недели я ездила в Москву.
Мама продолжала работать на заводе. А её сын (он был младше меня) в очередной раз садился в тюрьму — и мама всю свою зарплату отдавала адвокату. Из тюрьмы он требовал посылки: на них уходило столько денег, сколько мы себе на продукты не оставляли. Ещё были поездки к нему, передачки… Бесконечные расходы…
В какой‑то момент я поняла, что он все соки вытягивает из семьи, и перестала ему письма присылать. Вместо того чтобы поговорить, я подумала, как учила меня мать: «С тобой не о чём говорить!»
Позже он вспоминал и обижался на тишину. Я рассказала о том, что переживала. А он сказал: «Это ведь не сложно, я же тоже человек, со мной просто можно было поговорить. Вместо молчания ты могла написать. Я бы столько не просил. Я же понимаю, что вам тяжело».
«Судьба одна — работать на заводе»
Пока мы учились в школе, мама с бабушкой всё время приговаривали:
— Да что вам эта школа даст? Ничего! Всё равно судьба одна — работать на заводе! Таких, как мы, ничего хорошего не ждёт. Никому мы не нужны!
Сначала я бросила школу, а потом закончила вечернюю.
В начальной школе я очень хотела учиться в музыкальной школе. Но мама не дала мне учиться, сказала:
— Эта школа никак не поможет работе на заводе! Если ты думаешь, что будешь на домре играть и деньги получать, то ты ошибаешься! Забираю я тебя из музыкальной, потому что в обычной школе ты съехала до четвёрок! Ты стала хуже учиться! Ты сейчас четвёрку в дом принесла, а завтра двойки пойдут!
Я выросла с мыслью о том, что я — ужасная дочь и ученица, практически стоявшая на тропе двоечников, которых даже на завод работать не берут. А мама — спасительница, которая спасла меня от позора. Но обида за то, что из музыкальной меня забрали, не прошла.
Правда, сказанная спустя годы
И год назад моя мама призналась, что забрала меня из музыкальной не потому, что я в обычной школе начала плохо учиться, а потому, что водить меня туда не хотела. Она уставала, приходила с работы — и надо было вести меня в музыкальную. А это было тяжело.
Она уже не помнит, что тогда говорила, как унижала, кричала, как я плакала, умоляла её не забирать меня из музыкальной школы. Я указывала на её сына и приводила его в пример: говорила, что он всегда учится на двойки и тройки. В его защиту она говорила, что он лучше не может. А я могу — значит, должна.
Наука через ремень
И вот, возвращаясь к фразе, произнесённой М. Борщевским, хочу сказать: несмотря на то, что мать постоянно кричала, что я должна отлично учиться в школе, она никогда со мной не занималась.
Когда за час я не смогла выучить таблицу умножения, я на коленях стояла в углу всю ночь — там и уснула, пока она кувыркалась со своим ухажёром в мягкой кровати в другой комнате. Я спать хотела, но должна была стоять. Я хотела отдыхать, но слушала, как они перешёптываются, стонут и как скрипит кровать.
Моя мать вбивала буквально школьную науку через ремень. При этом один раз присесть и объяснить всё, что написано, она не могла. Она считала, что мы должны учиться сами. Я‑то училась, а вот её сыну с этим повезло меньше.
Но нам обоим не повезло в том, что мать с бабушкой твердили: школу надо закончить, — но не внушали, что делать дальше. Зато отговаривали, приговаривая:
— Вам это образование не надо. Что даёт оно? Ничего! У таких, как мы, судьба одна: нищета, завод, усталость.
— Я хочу книги писать, — говорила я.
— Ты эти глупости из головы выбрасывай. Вон писатели голодными сидят, в рот работягам глядят!
Путь проб и ошибок
Позже я поступала в педагогический, училась, занималась домрой и вокалом. Но так и не закончила.
А потом была работа: в рекламном агентстве (и не в одном); визажистом на съёмках; в салоне красоты; стилистом.
Это — кроме бизнеса, которым я когда‑то занималась, и курсов, которые были моей отдушиной. Благодаря им я набирала ребятишек и обучала их всему, что умела сама.
Какой мамой я хочу быть
Сейчас я понимаю, что не хочу жить так же и относиться к своему ребёнку так же, как это делала моя мать.
Я хочу принимать активное участие в его обучении: если нужно — сидеть на уроках; возить в другие города к учителям; внушать, что трудолюбие (а не только талант) повысит его шансы на ту жизнь, о которой он мечтает.
Я отчётливо помню, как мама с восхищением повторяла, будто загадывая какое‑то заветное будущее:
— Ты будешь директором треста ресторана и столовых, — говорила она сыну. А бабушка тут же горячо поддакивала, словно уже видела эту картину перед глазами.
Я тогда ещё не понимала до конца, что значит эта должность, но в их голосах, в этой повторяющейся фразе чувствовалось что‑то особенное — будто она сулила ему совсем другую судьбу: богатую, счастливую, лёгкую. Не такую, как у них. В их мировосприятии все богатые люди были непременно беззаботными, радующимися каждому дню, сияющими от счастья.
Но при этом они никогда не упоминали о том, что за этим благополучием стоит долгий путь: годы учёбы, упорный труд, умение заводить нужные знакомства и постоянное движение вперёд — всё то, без чего невозможно чего‑то по‑настоящему достичь.
Зато с какой‑то почти торжественной уверенностью они часто повторяли другую фразу, словно высеченную на камне их предубеждений:
— Родиться мужчиной — это счастье. А женщиной — это тяжёлый труд.
Я же хочу не быть уставшей, не приходить и не орать. Не срываться на ребёнке, сетуя на свою неудавшуюся жизнь. Не внушать ложных надежд. А быть хорошей мамой: которая малыша целует и желает доброго утра; которая разговаривает с ним и прислушивается к его желаниям. Такой, которая находит время для его обучения и разъяснения сложного школьного материла. Которая гуляет с ним и играет, которая любит его и обнимает. Которая целует его в макушечку и щёчки, потому что слышала, что в губы ему неприятно.
О мечтах и правильном подходе к жизни
В будущем надеялась, что он станет юристом. Потому что это важно — уметь себя правильно преподнести: знать, где надо молчать, а где — говорить.
Хочу научить его не терпеть, как это делала я всю свою жизнь, а спорить, произносить правильные слова и выигрывать в споре.
Цена молчания
Если бы я не стерпела год назад, если бы сказала, что мне должны показать все симптомы заболевания, которым наградила меня алчная комиссия ПНД № 1, я бы не попала в ряды «умалишённых», которым тяжело без необходимой суммы доказать свою правоту и вернуть своё доброе имя.
Но я промолчала, когда поставили диагноз, и побежала в ПНД им. Ганушкина в надежде, что там помогут.
Потом я снова промолчала — когда муж забирал у меня машину, через несколько дней после того, как я ему рассказала про бессовестное отношение врачей и ложный диагноз. Я надеялась, что он поможет доказать правду: продаст машину, даст денег, и я потрачу их на юристов — с меня снимут то, что не должно было быть поставлено.
Я молчала, когда мой муж меня и ребёнка унижал, обесценивал и бил (бил только меня). Я думала, что своим терпением, заботой и любовью к жизни выведу его из вечной депрессии и научу любить жизнь.
Но не нужно было молчать! Нужно было: уходить; бежать; говорить; спорить; доказывать свою правоту; добиваться тех решений, которые нужны мне.
Уроки прошлого
Хочется сказать, что надо было научиться спорить и доказывать, что родители не правы, ещё в детстве. Но я понимаю: это было невозможно. Просто хочется так думать — будто у меня был выбор, будто всё можно было изменить…
Когда на тебя орут взрослые, бьют и как мантру повторяют, что «везде хорошо, где нас нет», ты перестаёшь бороться. Постепенно привыкаешь к этому, начинаешь воспринимать происходящее как должное — будто так и должно быть. Молча глотаешь обиды, прячешь боль глубоко внутри и учишься не замечать несправедливость.
А потом встречаешь мужа — он как две капли воды похож на твою мать в своём отношении к тебе. И ты, не осознавая этого шаблона, надеешься стать для него самой заботливой, любящей, доброй женой. Молчишь, сглаживаешь углы, стараешься быть идеальной — и всё ждёшь, ждёшь его похвалы. Ждёшь, что вот‑вот он увидит твои старания, оценит их, скажет хоть одно доброе слово… Но этого не происходит. И ты снова молчишь — потому что так привыкла, потому что другой модели поведения просто не знаешь.
И только спустя годы приходит осознание: молчание не спасает. Оно не превращает жестокость в доброту, не делает равнодушного человека чутким, не приносит того признания, которого так ждёшь. Оно лишь отнимает время — драгоценное время, которое можно было потратить на себя, на свою жизнь, на то, чтобы научиться наконец ставить границы и говорить «нет».
«Всё хорошо вовремя»: ожидание и надежда на будущее сына
Помните выражение: «Всё хорошо вовремя»? И я жду, когда мой сын решит стать юристом или хотя бы просто окончить юридический. Ведь Н. Цискаридзе сказал:
— Юридическое образование должен получить каждый.
А пока сыну семь лет. Он развивается, как здоровый малыш своего возраста: хорошо учится в обычной школе, и я ему с уроками помогаю. Я разработала свою методику — и он уже уверенно считает на бумаге трёх‑ и четырёхзначные числа, складывает и умножает их, пишет, рисует, лепит, играет. Мы с ним сочиняем совместные сказки, а иногда я читаю ему свои.
Поддержка на каждом этапе: музыка, творчество и чувство безопасности
Я присутствую с ним на уроках по вокалу и игре на инструменте, по хору и ритмике в музыкальной школе. Ему спокойнее, когда я рядом.
А это тоже произошло из‑за моего молчания в прошлом. Я не наняла охрану — хотя бы на пару дней, — а позволила консьержу нападать на нас: кидать камни, швырять коляски. А ведь охрана могла его остановить… Но я верила, что муж сможет защитить.
Разочарование в тех, на кого надеялась: муж, мать и система
Тот самый муж, который жил в своё удовольствие, закрывшись в арендованном доме в лесу — далеко, в Тульской области, вместе с моей матерью.
Я вовремя не сказала «нет» участковому, который приехал и, пообещав, что закроют дело, заставил себя оклеветать. Не наняла юриста, который мог бы выиграть в суде. Вместо этого я понадеялась, что судья поймёт: нельзя кидать камни в ребёнка.
Молчание на суде и вопросы, оставшиеся без ответа
На суде я тоже могла бы сказать:
— Почему вы всё время произносите «Не важно»? Почему не важно? Потому что на моём месте не ваша жена? Потому что не в вашего ребёнка камни летели? Потому что не вашу коляску об мусорку швыряли, а потом малыша к асфальту тянули, чтобы убить? Почему не важно?
Но я промолчала.
Дно долговой ямы и обретение голоса
А сейчас, когда я оказалась на самом дне долговой ямы, когда поняла, что не смогу сама снять ложный диагноз, когда попыталась устроиться в такси, а у меня попросили справку о психическом здоровье… Когда я окончательно потеряла надежду на помощь мужа — у меня наконец прорезался голос. Я заговорила.
«И глас был тих, и речи скудны…»: мой неслышный голос
Вы знаете, в своей поэме «Пегас», которую я писала в стихах, я включила такую строчку: «И глас был тих, и речи скудны…».
Вот он — мой тихий глас. Никому не слышный сейчас.
Я послала краткий рассказ с файлами, подробно описав всё произошедшее. Неожиданно в тот же день мне позвонила девушка из РБК. Я была удивлена — если честно, я вообще находилась в лёгком ступоре и волновалась, как перед экзаменом.
Она задавала вопросы, я отвечала. А потом она сказала, что отнесёт редактору моё письмо и то, что я сообщила во время разговора. Если он заинтересуется, мне перезвонят.
И вы знаете, мне не перезвонили. Но этот звонок, эта девушка стали тем глотком чистого воздуха, который позволил мне поверить: моя история может быть интересна людям. Я очень ей благодарна за это.
Барьеры недоверия: почему никто не хочет браться за «такие» дела
Я понимаю: не каждый готов связываться с теми, кого считают «психами». У нас привыкли считать врачей истиной в последней инстанции.
Доказать, что я не сумасшедшая, в нашей стране, как сказал мне юрист, очень сложно. Люди просто боятся браться за такие дела. Ведь если окажется, что я всё же «псих», это станет пятном на их репутации.
Заступиться за человека, которого признали недееспособным, в нашей стране может оказаться делом сложным и тяжёлым. А кто захочет взваливать на себя такое бремя?.. (Это не вопрос, а сожаление.)
«В чём же я сумасшедшая?» — вопросы без ответа
Вы, мои читатели, можете думать так же, как многие: что врачи всегда правы. Но в чём они правы?
Разве я сумасшедшая потому, что:
вовремя плачу налоги;
обучаю своего ребёнка;
вместе с мужем, который нас обворовывает, покупаю квартиру;
надеюсь, что врачи, даже если и просят взятки, не поставят ложный диагноз;
пишу, сочиняю, рисую, леплю;
живу простой жизнью и ничем не выделяюсь;
не ссорюсь и не ругаюсь (за исключением случая, когда на нас напали);
не защищаю себя… молчу… терплю… надеюсь… сглатываю обиды…
А кто меня научил другому? А кто научил вас иному поведению?
Вы так же живёте? Так же терпите? И точно так же получаете в ответ — может, не то, на что надеялись? Порой просто тишину там, где ждёшь поддержки, или равнодушие вместо понимания?
Хотите и дальше так жить — с этим ощущением, будто что‑то не так, но «а вдруг завтра станет лучше»? С привычным «надо потерпеть», с мыслью «у всех так, значит, и мне надо»?
А что, если можно иначе? Без драмы, без резких движений — просто чуть иначе. Например:
замечать, когда внутри звучит «не хочу», а вы всё равно делаете;
вспомнить, когда в последний раз сказали спокойное, твёрдое «нет» — и почувствовали, как стало легче;
прислушаться: какие слова из детства до сих пор звучат в голове и шепчут, как «надо» жить;
разрешить себе не быть идеальным — злиться, сомневаться, говорить о том, что беспокоит, — без крика, но честно.
Мы повторяем сценарии, которым нас когда‑то научили. Но ведь никто не мешает потихоньку их переписать — по строчке, по шагу. Не за один день, не за один разговор. Постепенно...
«А если это случится со мной?»
Каждый из вас мог оказаться на моём месте. Каждый может угодить в психушку из‑за недобросовестных людей в белых халатах — тех, кто прикрывается клятвой Гиппократа, а на деле пользуется чужой уязвимостью.
Мне предлагали начать принимать лекарства. Я была в шоке: что за повод травить себя химией? Что я сказала такого? Что сделала такого, чтобы меня сочли сумасшедшей? Призналась, что не подавала иски на врачей?
А сейчас я знаю: была виновата лишь в одном — в том, что промолчала. В том, что не сказала вовремя. В том, что понадеялась на тех, кому я не была нужна.
Слово — это сила
Вы не молчите, люди! Спорьте, кричите, говорите о том, что вас беспокоит. Не ждите, пока кто‑то даст разрешение — ваше право быть услышанным не требует одобрения.
Если однажды меня спросят, что было самым сложным — найти темы для написания блога? — я отвечу честно: самым сложным было начать писать.
Ты привык всю жизнь молчать. Привык терпеть, сглатывать обиды и ждать — «а вдруг станет лучше», «а вдруг заметят», «а вдруг оценят». Ждёшь, надеешься, сглатываешь… И так день за днём.
А сейчас я не могу не писать. Сейчас всё, что мне остаётся, — это только писать. Фиксировать, проговаривать, вытаскивать наружу то, что годами пряталось внутри.
И надеяться на то, что моя история, история простого бедного человека, не оставит людей равнодушными. Что кто‑то прочитает эти строки и подумает: «А ведь и со мной так было». Что кто‑то найдёт в них смелость сказать: «И я больше не буду молчать».
