– Да ты в зеркало себя видела? Какой тебе ресторан?
Борис стоял посреди кухни в растянутых трениках, в руке – распечатка с ценами банкетного зала. Я нашла её утром, оставила на столе. Думала, посмотрит, обсудим. Обсудили.
– Тебе пятьдесят, Ника. Какой тебе банкет на тридцать человек? Кому ты там нужна?
Я молчала. Двадцать восемь лет молчала. С девяносто восьмого, когда вышла за него в платье, перешитом из маминого. Тогда казалось – романтично. Бережливый муж, основательный.
– Сто двадцать тысяч за вечер, – он тряс листком. – Сто двадцать! Я столько за месяц не зарабатываю!
Это было неправдой. Он зарабатывал сто пятьдесят. Я знала, потому что двадцать восемь лет вела семейный бюджет. Свой и его. Свои девяносто пять тысяч я отдавала "в общий котёл" с первого месяца брака. Его сто пятьдесят шли туда же. По крайней мере, так он говорил.
– Боря, мне юбилей. Полвека. Один раз в жизни.
– Ну и отметим. Дома. Я борщ сварю.
Он сварит борщ. Человек, который за двадцать восемь лет ни разу не помыл за собой тарелку, сварит борщ. На моё пятидесятилетие.
– А Лида предлагала кафе на Беговой. Там по две тысячи с человека.
– Лида твоя дура. У неё муж три года назад помер, вот она и сорит деньгами вдовьими. А мы с тобой ещё жить собираемся. Копить надо. На старость.
Двадцать восемь лет мы копим на старость. Старость уже подошла, постучала в дверь и спросила, когда же мы начнём в неё жить.
– На нашем счету уже почти три миллиона, Боря.
– Вот именно! Почти три! Ты хочешь от них сто двадцать отщипнуть? На один вечер?
Я посмотрела на его руку. На запястье поблёскивали часы. Швейцарские, стальные, с синим циферблатом. Он купил их себе три месяца назад – "на круглую дату, я же тоже человек". Сто восемьдесят тысяч. Я случайно увидела чек в кармане его пиджака, когда вешала в шкаф. Молчала и тогда.
– Боря, ты часы себе купил за сто восемьдесят.
– Это вещь! Это на двадцать лет! А ресторан твой – это пшик. Поели и забыли.
– А я – не пшик?
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на китайском. Потом хмыкнул, скомкал распечатку и швырнул в мусорное ведро.
– Ты – моя жена. Тебе не пшик нужен, тебе муж нужен трезвый и при деньгах. Всё, разговор закончен. Сварю борщ, пирог купим в "Магните", соседей позовём. Нормально посидим.
Он вышел. Я стояла у раковины, смотрела на скомканный листок в ведре. Руки не дрожали. Сердце не колотилось. Внутри было пусто и очень тихо. Как будто кто-то наконец выключил радио, которое орало двадцать восемь лет.
Я достала листок из ведра. Расправила. Положила в карман халата.
Вечером позвонила Лиде.
– Лид, поехали в субботу, посмотрим тот зал на Беговой?
– А Боря?
– А Боря дома. Борщ варит.
Через неделю мы сидели у свекрови. Тамара Сергеевна по воскресеньям ждала нас "на семейный обед" – двадцать восемь лет ждала, и двадцать восемь лет я приезжала. Готовила она плохо, но обижалась смертельно, если кто-то отказывался от добавки.
– Ниночка, ну что ты как птичка клюёшь. Бери ещё котлетку.
Котлеты были из позавчерашнего фарша, я знала – видела пачку в её холодильнике в прошлое воскресенье. Но взяла. Двадцать восемь лет брала.
– Мам, представляешь, что наша юбилярша придумала, – Борис аж развеселился, наливая себе компот. – Ресторан хочет. На тридцать человек. За сто двадцать тысяч.
Тамара Сергеевна положила вилку.
– Какой ресторан, Ниночка? У тебя что, лишние деньги завелись?
– Нет, Тамара Сергеевна. Просто мне пятьдесят.
– Ну и что, что пятьдесят? Мне семьдесят три – я что, в "Метрополе" сижу? Дома сижу, телевизор смотрю. Ты теперь жена, мать, бабушка скоро. Какие тебе рестораны?
Алина, моя дочь, сидела напротив. Она приехала из Питера специально – знала, что у меня юбилей, хотела поговорить про подарок. Я видела, как она напряглась.
– Бабуль, мама полжизни на эту семью вкалывает. Имеет право.
– А мы не вкалываем? – Борис поставил стакан. – Я что, не вкалываю? Я с двадцати лет на одной работе! Я вот часы себе купил – так это раз в жизни, на пятидесятилетие!
– Папа, ты их купил три месяца назад. А маме на юбилей борщ обещаешь.
– Борщ – это от души! А ресторан – это понты!
Тамара Сергеевна закивала, как китайский болванчик.
– Правильно, Боренька. Понты. Ниночка, ты пойми, женщина в нашем возрасте должна быть скромной. Помнишь, как я на своё пятидесятилетие? Пирожки напекла, соседок позвала, и всё. И никто не помер.
Я отложила вилку. Котлета была наполовину съедена. Я её доесть не смогла.
– Тамара Сергеевна, а сколько вы за двадцать восемь лет в ресторане были?
– Да ни разу! Зачем?
– Вот и я – ни разу. И за одиннадцать лет – ни одного отпуска. Ни моря, ни санатория, ни даже выходных у подруги в деревне.
– Так это правильно! – обрадовалась свекровь. – Бережёная копейка рубль бережёт!
– Кому бережёт, Тамара Сергеевна?
Она моргнула. Не поняла вопроса. А я уже встала из-за стола.
– Бережёт его. Своего сына. Чтоб ему хорошо было. А мне – как получится.
– Ниночка, не дерзи! – свекровь повысила голос. – Боря работает! Боря устаёт! Боря тебя на руках носит!
На руках. Последний раз он меня на руках нёс из роддома, когда я Алину родила. В девяносто восьмом. Двадцать семь лет назад. Я этот момент очень хорошо помню. Больше он меня даже за руку не брал.
– Тамара Сергеевна, давайте я вам тоже вопрос задам. У вас в шкафу сколько шуб?
– При чём тут шубы?
– Просто скажите.
– Ну… три. Норка, мутон и каракулевая. А что?
– А у меня одна. Дублёнка из "Снежной королевы", две тысячи десятого года. Боря мне её на сорок лет купил. С тех пор – ничего. Это нормально, по-вашему?
– Так ты и не просила!
– Просила. Каждый год просила. Он говорил – "потерпи, не сезон, дорого, потом".
Тамара Сергеевна снова взялась за вилку, потом отложила. Борис сидел молча. Алина смотрела то на меня, то на отца, и я видела – она не верит своим ушам. Не тому, что я говорю, а тому, что я говорю это вслух. При людях. За столом у бабушки.
– Боря, – тихо сказала свекровь. – Это правда?
– Мам, ну она утрирует. Я ей деньги даю – она сама себе не покупает. Жадничает.
Я засмеялась. Просто засмеялась – без злости, без слёз, без ничего. Двадцать восемь лет я слышала эту фразу и впервые засмеялась.
– Боря, какие деньги? Назови сумму. При свидетелях. Сколько ты мне дал за последний год на одежду?
Он молчал.
– Ну?
– Ника, прекрати это представление.
– Сколько, Боря? Алина свидетель, мама твоя свидетель. Сколько?
– Я не помню.
– А я помню. Ноль. За год – ноль рублей. На себя ты потратил часы за сто восемьдесят, куртку за сорок, новый телефон за восемьдесят. На меня – ноль. Это и есть "даю деньги"?
Тамара Сергеевна молчала. У неё на лице впервые за все годы появилось что-то похожее на сомнение. Не сочувствие – нет, до этого было далеко – но трещинка.
– Боря, я домой. Что-то голова разболелась.
– Сиди! Мать обидится!
– Пусть обижается. Двадцать восемь лет не обижалась, а сегодня – пусть.
Я вышла в коридор, надела пальто – старое, серое, я в нём ходила пятый сезон. На вешалке висела его новая куртка, бежевая, дорогая, кожаная. Купил себе зимой "потому что в старой замёрз".
Алина вышла за мной.
– Мам.
– Что, доча?
– Давай я тебе организую юбилей. Я найду место, я заплачу. У меня премия была.
Я обняла её. От неё пахло чем-то цитрусовым – духи, наверное, дорогие, она такие любит, сама зарабатывает, может себе позволить.
– Аленька, спасибо. Но я сама.
– Чем сама-то? Ты же говоришь, у вас всё на общем счету.
Я улыбнулась. Не зло, не горько – впервые за долгое время просто улыбнулась.
– Не на всё, доча. Не на всё.
Она посмотрела на меня внимательно. Хотела что-то спросить – и не стала.
В понедельник я взяла на работе отгул и пошла в банк. Не в свой – в его. У нас с Борисом был "общий" вклад, который он открыл ещё в две тысячи восьмом. Я туда заносила свою долю каждый месяц – тридцать тысяч, потом сорок, последние годы пятьдесят. Он заносил столько же. Так мы с ним договорились в две тысячи восьмом, когда он сказал: "Ника, давай копить серьёзно. На квартиру детям, на нашу старость".
И вот я пришла в банк и попросила выписку.
– На какое имя счёт, женщина?
– На моё и мужа. Совместный.
Девочка пощёлкала клавишами. Подняла глаза.
– У нас нет совместного. Есть индивидуальный, на имя Вязникова Бориса Анатольевича.
– Не может быть. Я двадцать восемь лет туда деньги вношу.
– Вы вносите по доверенности или просто переводом?
– Переводом. С карты на карту, ему.
– Тогда это его деньги, женщина. Юридически. Вы их ему просто дарили.
Дарила. Двадцать восемь лет я ему дарила половину своей зарплаты. Девяносто пять тысяч в месяц минус коммуналка, минус продукты, минус Алинина школа когда-то, минус всё – и оставшиеся пятьдесят я ему дарила. Двадцать восемь лет.
Я села на пластиковый стульчик в банке и впервые посчитала. На калькуляторе в телефоне. Получилось страшно. Я даже не буду эту цифру писать – мне больно её видеть.
– А сколько на этом счету сейчас?
– Я не могу разглашать, женщина, это не ваш счёт.
– Понятно.
Я вышла из банка. На улице был дождь, мелкий, противный, ноябрьский. Я шла по лужам в своих старых сапогах – четвёртая зима в них, подошва уже трескается – и думала про тайную карту.
Тайную карту я открыла шесть лет назад. Случайно. Получила премию на работе – тридцать тысяч, единоразовую. Несла домой, чтобы положить на наш "общий" счёт. И вдруг подумала: а почему я должна? Зашла в первый попавшийся банк, открыла карту. Положила тридцать тысяч.
С тех пор я туда переводила всё, что считала "своим". Премии. Подработки – я брала на дом отчёты для мелких ИП, по выходным считала. По пять, по семь тысяч за вечер. Подарки от Алины ко дню рождения – она знала, не спрашивала, куда я их дену. Раз в год я смотрела баланс. Последний раз смотрела летом – было около шестисот.
Я зашла в кафе, заказала чай. Не кофе – кофе дороже, и я по привычке выбрала чай. Открыла приложение. Шестьсот сорок тысяч двести семнадцать рублей.
Юбилей был через десять дней.
Я вернулась домой к девяти. Борис сидел у телевизора, смотрел футбол, ел чипсы из большой пачки. Чипсы он покупал себе регулярно – двести рублей пачка, два-три раза в неделю. Мне на колготки за триста просил "потерпеть до получки".
– Где была?
– Гуляла.
– В банке была?
Он знал. Видимо, кто-то из знакомых заметил меня, или просто догадался по моему лицу.
– Была.
– И что?
– И ничего, Боря. Всё в порядке.
Он посмотрел на меня внимательнее, чем за последние десять лет вместе взятые. И, видимо, что-то почувствовал. Потому что вдруг сказал:
– Ник, ну хочешь, я тебе на юбилей пять тысяч дам. На духи. Купи себе что хочешь.
Пять тысяч. На пятидесятилетие. После часов за сто восемьдесят.
Я кивнула и пошла в спальню. Не чтобы поплакать – плакать мне не хотелось. Я открыла шкаф, посмотрела на свои вещи. Дублёнка из десятого года. Два пальто, оба старше Алининого института. Пять платьев – все из секонда или с распродаж "Глории Джинс". Туфли – две пары, одни на работу, одни "выходные", но выходных не было давно, и они стояли в коробке.
Я закрыла шкаф и пошла в банк на следующий день. В свой, тайный, тот самый, шестилетний. Заказала перевыпуск карты – моя старая истёрлась. Заодно поговорила с менеджером.
– Девушка, я хочу снять крупную сумму через неделю. Шестьсот тысяч. Наличными. Заказывать надо?
– Да, женщина, заказывают за три дня. Но вы уверены? Может, безналом удобнее?
– Мне для подарка. Ресторан, цветы, оплата.
– Тогда лучше картой – мы вам лимит на день поднимем. Не носите столько наличных.
– Хорошо. Поднимите.
Я вышла на улицу. Дождь кончился, выглянуло осеннее солнце – редкое, бледное, но настоящее. Я зашла в магазин и купила платье. Зелёное, шёлковое, длинное, в пол. Двадцать две тысячи. Продавщица заворачивала его в бумагу, а я смотрела и не верила, что это я. Что это моя рука держит карту. Что это я расплачиваюсь за платье, на которое Боря бы орал три дня.
– Юбилей? – улыбнулась продавщица.
– Пятьдесят.
– Поздравляю! Вы прекрасно выглядите. Вам очень пойдёт.
Я кивнула. Пошла домой. По дороге зашла в обувной – купила туфли. Чёрные, на низком каблуке, мягкие. Шесть тысяч. И сумочку – две. И серёжки маленькие, серебряные – полторы.
Когда я пришла домой, Борис посмотрел на пакеты, нахмурился, но ничего не сказал. Видимо, решил, что я в секонде накупила. Он никогда не смотрел на бренды – это, как ни странно, меня и спасало.
Юбилей был через девять дней.
Утром в день юбилея Борис проснулся, потянулся и сказал:
– Ну что, юбилярша. С пятидесятилетием тебя. Я после работы из "Магнита" заеду, торт возьму. Твой любимый, "Прагу". И шампанское. Соседи к семи придут, я Витьку с Ленкой позвал и Семёновых.
Я лежала, смотрела в потолок. На потолке было пятно от протечки – три года назад затопили сверху, мы так и не починили, "дорого".
– Боря, я в ресторан иду.
– Что?
– Я сняла зал. На Беговой. На тридцать человек. На семь вечера.
Он сел в кровати. Очень быстро для своих ста пяти килограммов.
– Ты в своём уме? Откуда деньги?
– Свои.
– Какие свои? У тебя нет своих! Всё на общем!
– Боря. На общем – ничего моего. Я в банке была. Это всё на твоём имени.
Он замолчал. Минуту молчал, потом две. Лицо у него стало красным, потом белым, потом снова красным.
– Ты что, рылась в моих документах?
– Я документы не трогала. Я просто пришла в банк и спросила.
– Ты не имела права!
– Это мои деньги, Боря. Я их туда двадцать восемь лет носила.
– Ты их МНЕ носила! Это семейный бюджет!
– Тогда почему он на твоём имени?
Он не нашёл что ответить. Встал, схватил халат, пошёл на кухню. Я слышала, как он гремит чайником, как роняет чашку, как чашка бьётся, как он ругается.
Я встала, пошла в ванную. Посмотрела в зеркало. Седая прядь у виска – я никогда её не закрашивала, мне нравилось. Морщины у глаз. Платье на вешалке – зелёное, шёлковое, я купила его вчера. За двадцать две тысячи. Первый раз в жизни купила платье дороже двух тысяч.
Он зашёл в ванную, встал у меня за спиной.
– Ника. Ну Ника. Ну хватит. Ну отмени ты этот ресторан. Ну я тебя прошу. Я тебе сам всё устрою. На той неделе. Хочешь, в "Шоколадницу" сходим?
– Боря, езжай к маме. Я сегодня одна.
– Ника!
– Одна, Боря.
Я закрыла дверь ванной на щеколду. Впервые за двадцать восемь лет – закрыла дверь на щеколду в собственной ванной.
В семь вечера я вошла в зал на Беговой. Тридцать человек – Лида, Алина, девочки с работы, две двоюродные сестры, школьная подруга Инна, которую я не видела пятнадцать лет, соседка Валентина, которая всегда меня жалела. Тамары Сергеевны не было – я её не звала. Бориса не было – я его не звала.
Музыка играла, шампанское лилось, Алина произнесла тост – у меня по щеке скатилась слеза, и я её не вытерла.
А потом случилось то, чего я не планировала.
Дверь открылась, и вошла Тамара Сергеевна. В пальто, в платке, с пирожками в авоське. За ней – Борис, пунцовый, потный, в той самой бежевой куртке.
– Ниночка! – закричала свекровь через весь зал. – Ты что творишь? Ты что, мать родную не позвала? Ты семью позоришь!
Все замолчали. Музыка продолжала играть. Лида привстала, готовая броситься меня защищать.
Я поставила бокал. Подошла к свекрови. Тридцать человек смотрели.
– Тамара Сергеевна. Я вас не звала. И сейчас попрошу уйти. Это мой праздник, на мои деньги. На те самые, которые ваш сын двадцать восемь лет складывал на счёт на своё имя. Знаете об этом? А я – не знала. Думала, общий.
Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Какой счёт? Ниночка, что ты говоришь?
– Спросите у Бори. Он расскажет. Почти три миллиона. Боря, расскажи маме.
Борис стоял в дверях, как памятник. Не двигался.
– А ещё расскажи маме про часы за сто восемьдесят. И про куртку за сорок. И про то, что мне за двадцать восемь лет ни одного платья не купил. И что на юбилей борщ обещал. Расскажи, Боря.
Тишина в зале была такая, что слышно было, как на кухне ресторана звякают тарелки.
– Ниночка, – свекровь заговорила медленнее, тише. – Ты при людях… ты что… это же семейное…
– Семейное, Тамара Сергеевна, было двадцать восемь лет. Вот этой ночью оно закончилось. А сегодня у меня юбилей. Уходите, пожалуйста. И сына заберите.
Они стояли ещё секунд десять. Потом свекровь повернулась, схватила Бориса за рукав куртки и потащила к выходу. Авоська с пирожками болталась, билась о её колено.
Дверь закрылась.
Я обернулась к гостям. Тридцать лиц. Кто-то улыбался. Кто-то опустил глаза. Алина смотрела на меня так, как будто видит впервые.
– Девочки, – сказала я. – Простите за сцену. Музыку, пожалуйста, погромче.
Лида подошла, обняла меня. От неё пахло "Красной Москвой" – она всегда душилась этими духами, ещё со школы.
– Никуша. Ты молодец.
– Не знаю, Лид. Не знаю.
Мы танцевали до полуночи. Я выпила три бокала шампанского – больше за всю жизнь, наверное. Алина увела меня к себе ночевать – она снимала в Москве квартиру на эту неделю. Домой я не поехала.
Прошло три недели.
Борис не разговаривает. Он спит на диване в гостиной. На кухню заходит, когда меня нет. Утром уходит на работу раньше, чтоб не пересечься. Часы свои носит, я заметила – будто назло.
Тамара Сергеевна обзванивает родню. Двоюродная сестра позвонила, осторожно спросила: "Ника, а правда, что ты на юбилее свекровь выгнала? Тётя Тома говорит, ты напилась и кричала". Я сказала – не напилась. И не кричала. Просто попросила уйти.
Сестра помолчала и сказала: "А я бы тоже попросила".
Алина приезжает каждые выходные. Помогает мне собрать документы. В понедельник я подала заявление на раздел имущества. Юрист сказал – по закону вклад на его имя не делится автоматически, но если доказать, что я туда переводила со своей карты, есть шанс отсудить половину. Доказать я смогу. У меня все выписки за двадцать восемь лет. Я их распечатала. Двести шестьдесят страниц.
Седую прядь у виска я подстригла. Не покрасила – подстригла короче. Так удобнее.
Сплю я хорошо. Впервые за двадцать восемь лет сплю в своей кровати одна и хорошо.
Только иногда думаю: а правильно ли я тогда сделала? Сняла все свои тайные шестьсот сорок – на один вечер, на ресторан, на платье, на цветы для гостей. Можно было ведь скромнее. Можно было дома, с Алиной и Лидой, накрыть стол на трёх человек. Никого бы не унизила, маму его бы не выгоняла прилюдно, бельё бы не вывесила.
А с другой стороны – двадцать восемь лет.
Двадцать восемь.
Перегнула я тогда, девочки? Или правильно сделала, что устроила себе праздник на свои тайные, без него и его мамы? И заявление потом – не поспешила?
Скажите честно. Я ваш суд приму.