— Ты пустое место, Серёжа. Ты даже не заметил, когда всё закончилось.
Она стояла в дверях нашей спальни, и в правой руке у неё покачивался наполовину пустой бокал «Советского», а в левой дымилась чужая сигарета с ментолом. Я только что вернулся с суточного дежурства. Форма провоняла казарменной кислятиной, глаза слипались, а в ушах ещё стоял грохот полигона. Я сел на кровать и начал расшнуровывать берцы.
— Ты что несёшь? Утро, восемь часов. Какое шампанское?
— Поминальное, Серёжа. Пьём с Ленкой за упокой твоей совести. Вернее, её отсутствие.
— Какая, к чёрту, Ленка в восемь утра? Ты дочь в сад собирала?
— Дочь у твоей мамы. Я устала, Серёж. Устала быть женой экспоната. Ты приходишь, ложишься, встаёшь, уходишь. Ты даже спишь со мной по расписанию, как график несения караула. Раз в неделю, двадцать минут с перерывом на отдышку.
Я стянул берц и бросил его в угол. Звук получился глухим, как удар в подушку. Она вздрогнула, но не отступила. В дверях возникла та самая Ленка — белобрысая сука с лицом перезрелой куклы и прищуром прокурора. Она держала в руках нашу ипотечную папку с документами.
— Сергей Александрович, — пропела Ленка, и её голос был липким, как сироп от кашля. — Вы бы присели. Разговор долгий. Очень долгий.
Я посмотрел на жену. Она глядела не на меня — сквозь. Так смотрят на мебель, которую решили вынести на помойку.
— Ты, — сказал я тихо. — Эту... моль... убери из моего дома.
Жена улыбнулась. Той самой улыбкой, которую я потом буду видеть каждый чёртов день, просыпаясь в холодном поту. Улыбкой человека, который уже всё решил за тебя.
— Это не твой дом, Серёж. Это наша с тобой квартира. И я здесь больше не живу. А Лена — моя подруга. Имеет право присутствовать. Ты же у нас за права? За закон? Так вот, по закону я могу привести сюда кого угодно. Мы пока в браке.
— Ты пьяна.
— Я свободна. Разница огромная. Привыкай.
ПЯТЬЮ ГОДАМИ РАНЬШЕ
— А ты наглый, военный.
— А ты дерзкая, почти-врач.
— Почти не считается. Меня отчислили.
— Значит, будешь генеральшей.
Мы сидели в общажной кухне медицинского института. От стен пахло хлоркой и жжёной манкой. Её звали Настя. У неё были вечно обкусанные губы и привычка щуриться, когда она врала. Я тогда служил в части под Казанью, приехал в Москву на курсы повышения. Она приехала поступать заново, но не вышло.
— И что ты будешь делать? — спросил я, разливая дешёвый портвейн в гранёные стаканы.
— Жить, Серёж. Просто жить. Ты возьмёшь меня замуж?
Я поперхнулся портвейном.
— Ты с ума сошла? Мы знакомы три дня.
— Три дня, — повторила она и закусила губу. — А мне кажется, что всю жизнь. Ты не чувствуешь?
Чувствовал. Это было как контузия. Оглушило, заложило уши, и весь мир сузился до её зрачков. Через месяц мы сняли квартиру на первом этаже хрущёвки, где по ночам скреблись мыши, а по утрам орал сосед-алкоголик.
— Рай, — сказала она, втаскивая в прихожую два чемодана и фикус в горшке.
— Ад, — поправил я, глядя на отваливающиеся обои.
— Ты просто не умеешь жить, военный. Жизнь — это не устав. В ней нет пункта «любовь до гроба». Есть только «любовь до первой ссоры». Или до первой большой покупки. Вот купим квартиру — посмотрим.
Мы купили квартиру. Военная ипотека, три подписи, два поручителя и одна очень злая тёща, которая в телефонной трубке шипела: «Зачем тебе этот солдафон? Он же из тебя всю кровь выпьет».
Это я-то выпью.
ТЕЛО КРЕДИТА: ДИАЛОГ О МАШИНЕ
— Серёж, ну смотри. «Киа Спортейдж». Кожа, климат, подогрев жопы. У всех нормальных жён есть машина.
— У нас одна машина. Моя. «Лада» одиннадцатой модели.
— Вот именно. Твоя. А я кто? Приложение?
Мы стояли в автосалоне. Консультант смотрел на меня с жалостью, на неё — с надеждой. Я тогда уже был капитаном, зарплата чуть подросла, но кредит за квартиру висел, как удавка на шее.
— Насть, мы не потянем. Серьёзно.
— Ты потянешь. Ты же мужчина. Ты же военный. Ты же говорил, что я буду генеральшей.
— Генералы на «Спортейджах» не ездят. Они на служебных «Волгах».
— Значит, я буду первой генеральшей на корейце. Оформляй. Кредит на тебя, собственность на меня. Так надёжнее. Если что — я всегда смогу продать и вернуть тебе деньги.
— Если что — это что?
— Если разведёмся, — сказала она и засмеялась. Так смеются над анекдотом, который знают наизусть.
Я подписал. Четыре листа, двадцать подписей, одна печать. Три четверти зарплаты — банку. Оставшаяся четверть — на бензин для её нового корейского друга.
— Ты счастлива?
— Безумно. Ты лучший муж на свете.
Она поцеловала меня в щёку и уехала на мойку. Я остался стоять на парковке с ключами от «Лады» в кулаке. Ключи врезались в ладонь. Я сжимал их до боли, чтобы не заорать.
СМЕРТЬ ТЕСТЯ: ЗВОНОК
— Серёж, папа... папа в реанимации. Кровоизлияние. Мне надо лететь. Срочно.
Голос в трубке был чужим. Так кричат чайки над портовой свалкой.
— Я вышлю деньги. Билеты купишь на месте. Сколько надо?
— Много. Очень много. Там... там всё плохо.
Я рефинансировал кредит. Влез в новый долг, только с другой процентной ставкой. Выслал ей всё, что было на карте, и ещё занял у сослуживца, Коляна.
— Колян, выручай. Тёща, тесть, сами понимаете.
— Понимаю, брат. Держи. Вернёшь, когда сможешь.
Она улетела. Я остался с дочкой, котом и собакой. Дочь плакала по ночам, пёс скулил, кот драл диван. Я варил макароны в пять утра, собирал ребёнка в сад и молился, чтобы тесть выжил. Не выжил.
Она вернулась через две недели. Похудевшая, с чёрным платком на голове и чёрной пустотой в глазах. Я обнял её в аэропорту.
— Я с тобой. Всё будет хорошо.
— Ничего не будет хорошо, Серёж. Ни-че-го.
Она отстранилась и пошла к машине. За ней семенила тёща с чемоданом. Тёща поселилась у нас на две недели. Две недели я слушал их шёпот по ночам. Две недели она говорила по телефону с «подругой Леной» по два часа. Я подходил, она замолкала.
— Что случилось, Насть?
— Ничего. Женские дела.
— У тебя горе. Может, поговорим?
— С тобой? Ты же военный. Ты эмоций не понимаешь.
— Я понимаю. Я тоже человека потерял.
— Ты не терял. Ты отправил деньги. Ты хороший спонсор, Серёж. А муж... муж — это другое.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Я остался в коридоре. Собака подошла и лизнула мне руку.
ПОДРУГА ЛЕНА: ДИАЛОГ В КАФЕ
— Ты понимаешь, Лен, он даже не заметил, что я плачу.
— Мужики — слепые козлы. Им главное, чтобы борщ был и в постели не храпела.
— Зато он храпит. И борщ ему не нравится. Говорит, недосолен.
— Так пересоли. Пусть подавится.
Мы сидели в кафе с панорамными окнами. Я отошёл в туалет и случайно услышал разговор. Не потому, что ревновал, — потому что чувствовал: что-то идёт не так. Ленка курила электронную сигарету и постоянно поправляла волосы. Моя жена смеялась. Искренне. Так, как со мной не смеялась уже года два.
— Слушай, Лен, а тот парень... ну, с которым ты меня знакомила на корпоративе... он женат?
— Не-а. Свободен, как ветер. И при деньгах. А что?
— Да так. Интересуюсь.
Ленка затянулась и выпустила облако пара прямо в лицо моей жене.
— Настька, ты дура или притворяешься? Ты хочешь уйти от своего капитана?
— Я хочу жить, Лен. Понимаешь? Жить! А не существовать в этом графике: подъём, построение, отбой. Я хочу в ресторан, на море, в Париж. Я хочу мужика, который будет смотреть на меня, а не в телевизор.
— Так в чём проблема? Разводись.
— Квартира. Машина. Дочь. Алименты. Ипотека. Он всё на меня повесит.
— Ничего он не повесит. Я тебе юриста дам. Золотого. Он так разведёт, что твой капитан ещё и должен останется.
— Лен, ты серьёзно?
— Абсолютно. Завтра пришлю контакты. И помни: ты не рабыня. Ты женщина. Красивая, свободная и, главное, — перспективная. А твой Серёжа... он отработанный материал. Понимаешь? Отработанный.
Я слышал каждое слово. Дверь была приоткрыта. Или это мне казалось, что слышу. Может, просто ветер донёс.
НОВЫЙ ГОД: СЦЕНА У ДВЕРИ
— С наступающим, Серёж.
— Ты где была? Дочь у моих родителей, я один, как перст. Шампанское в холодильнике, оливье на столе. Мы же договаривались...
— Мы ни о чём не договаривались. Я еду к маме и сестре. Там тепло, уютно и не пахнет казармой.
— Насть, сегодня Новый год. Семейный праздник.
— Вот именно. Семейный. А ты мне не семья. Ты мне — сожитель по ипотеке.
Она хлопнула дверью. Я стоял в прихожей и смотрел на ёлку. Игрушки, которые мы покупали вместе на «Авито». Гирлянда, которую я вешал, стоя на табуретке. Подарки под ёлкой. Я развернул один — на нём было написано «Ксюше от папы и мамы». Я разорвал упаковку. Внутри лежала кукла. Я сжал её в руках, и она запищала: «Ма-ма».
Я выключил свет и лёг на диван. В два часа ночи пришло сообщение: «С Новым годом, дорогой! Пусть он будет последним в нашей совместной жизни».
ПЕРВОЕ ЯНВАРЯ: РАЗГОВОР ПО СУЩЕСТВУ
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю. Освобождаюсь.
— От чего? От меня? От дочери?
— От тебя. Дочь останется со мной. Ты будешь видеться по расписанию. Как в твоём любимом уставе.
— Ты юрист, что ли? Кто тебя надоумил?
— Жизнь, Серёж. Жизнь надоумила. Ты думал, я буду вечно сидеть и ждать, пока ты вернёшься с дежурства, пропахший порохом и потом? Ты думал, мне нравится быть женой военного?
— Ты знала, за кого выходишь.
— Знала. Но не знала, что это так... так тошно. Ты не мужик, Серёж. Ты функция. Ты кредитный договор с ногами. Ты даже не можешь меня ударить, потому что у тебя «честь офицера».
— А ты хочешь, чтобы ударил?
— Я хочу, чтобы ты хоть что-то почувствовал! Чтобы ты закричал, разбил тарелку, ударил кулаком в стену! Но ты стоишь и смотришь, как баран на новые ворота.
— Я не баран. Я твой муж. И я люблю тебя.
— Любишь? — она засмеялась. — А что ты можешь мне дать, кроме долгов и обещаний? Что? Квартиру? Она в ипотеке. Машину? Она оформлена на меня, но платишь ты, спасибо хоть за это. Себя? Ты вечно на службе. Дочь тебя видит раз в неделю и называет «дядя в форме». Ты никто, Серёж. Пустое место.
— Тогда уходи.
— Уйду. Но сначала заберу своё. И дочь. И алименты. И половину того, что ты ещё не заработал.
— Ты не получишь дочь. Она моя.
— Она ребёнок. Суд оставит её с матерью. Ты же военный. У тебя ненормированный график. Ты не сможешь её воспитывать.
— Я смогу.
— Не сможешь. Ты даже себя не можешь. Посмотри на себя. Ты старый, уставший, никому не нужный капитан. У тебя нет будущего. У нас нет будущего. Всё кончено.
Она повернулась и пошла к выходу. В дверях остановилась.
— Кстати, ложки серебряные я заберу. Мамины. Память.
— Они моей матери.
— Уже нет. Они в нашей семье. А ты теперь не семья.
Хлопок двери. Тишина. Я сел на пол и закурил. Первая сигарета за пять лет.
ПОСЛЕ РАЗВОДА: НОЧНОЕ ТАКСИ
— Шеф, до Скобяного, и побыстрее. Баба ждёт.
— Понял.
Я нажал на газ. «Солярис» взвыл и рванул по мокрому асфальту. Пассажир — мужик лет сорока, в дорогом пальто и с запахом перегара.
— Слышь, шеф, а ты женат?
— Был.
— Понятно. А я вот второй раз. И опять не в кассу. Первая — стерва, вторая — дура. А третьей не будет. Всё, завязал. Теперь только для здоровья.
— Правильно.
— А у тебя чё? Развела?
— Развела.
— На бабки?
— На всё. На квартиру, на машину, на ребёнка.
— Жёстко. И чё теперь?
— Таксую. Долги плачу.
— И не обидно?
— Обидно. Но я жив. А это главное.
— Жив... Это да. Жив — и ладно.
Он вышел у пятиэтажки, сунул мне в руку пятихатку и исчез в подъезде. Я пересчитал деньги. Пока — три тысячи. Плюс зарплата в части. Минус алименты. Минус кредит. Минус еда. Минус бензин. Остаётся — ноль. Ровно ноль.
Я заглушил мотор и закрыл глаза. Спать хотелось так, что темнело в глазах. В шесть утра — подъём. В семь — построение. В восемь — развод. И снова такси. И снова ночь. И снова ноль.
Звонил телефон. Дочь.
— Пап, ты когда приедешь? Мама сказала, что ты больше не живёшь с нами.
— Я приеду, Ксюш. Обязательно приеду. В воскресенье. В зоопарк сходим.
— Правда?
— Правда. Я тебе медведя покажу. Настоящего.
— А мама говорит, что ты медведей не любишь.
— Я люблю медведей. И тебя люблю. Спи, маленькая.
— Спокойной ночи, пап.
— Спокойной... ночи.
Я положил трубку и завёл мотор. Ночь только начиналась. Впереди было ещё заказы и два часа сна. А потом — новая смена. И новая ночь. И новая жизнь, в которой нет любви, но есть долг. И я его плачу. До копейки. До последней чёртовой копейки.
ВСТРЕЧА В ГОРОДЕ
Месяц спустя. Торговый центр «Европейский». Я приехал купить дочери новые кроссовки — старые порвались. Стою в очереди в кассу, и вдруг вижу её. Бывшую. С подругой Ленкой и каким-то мужиком в костюме. Мужик держит её под руку и что-то шепчет на ухо. Она смеётся. Тем самым смехом, который я помню с нашей первой встречи в общаге.
Я хотел подойти. Поздороваться. Спросить, как дочь. Но не стал. Просто стоял и смотрел. Она заметила меня. Наши взгляды встретились. В её глазах — ни стыда, ни сожаления. Только холодное любопытство: «А ты что здесь делаешь, неудачник?»
Я кивнул. Она едва заметно кивнула в ответ. И отвернулась. К своему новому спонсору.
Я купил кроссовки. Вышел на улицу. Сел в «Солярис». Закурил. Смотрел, как они грузятся в её «Спортейдж». Тот самый, за который я всё ещё плачу кредит. Машина тронулась и скрылась за поворотом.
Я завёл мотор и поехал на базу. Служба. Такси. Дочь. Сон. И снова служба. Колесо. Колесо, в котором я — белка. Бегу по инерции.
Но знаете что? Я жив. И пока я жив — я плачу. За себя. За дочь. За ту любовь, которой не было. И за ту свободу, которую она купила на мои деньги.
А это, мужики, и есть настоящая жизнь. Без прикрас. Без соплей. С запахом дешёвого табака, бензина и чужих духов на заднем сиденье такси. Жизнь, которую никто не обещал, но которую я проживу до конца.