Запах машинного масла и дешевого растворимого кофе намертво въелся в стены бытовки. Антон вытирал руки грязной ветошью, даже не глядя на Леру.
— Ты дура, малолетняя? — его голос был ровным, без единой эмоции. — Мне тридцать два. Тебе девятнадцать. Ты для меня — пустой звук. Иди домой, Лера. Завтра у меня свадьба.
Она стояла у двери, судорожно комкая край короткой джинсовой юбки. Внутри все горело от унижения. Ритка. Серая, незаметная Ритка из планового отдела, с вечно заколотыми в пучок тусклыми волосами. Как он мог променять ее, яркую, живую Леру, на эту моль?
— Я тебе докажу, — прошипела Лера, срывая с шеи тонкий шарф. Она рванула ворот блузки так, что пуговицы со звоном брызнули на засаленный линолеум. Размазала по губам красную помаду тыльной стороной ладони. — Посмотрим, как она за тебя пойдет, когда я выскочу отсюда и заору, что ты ко мне приставал!
Антон наконец поднял на нее глаза. В них не было страха. Только брезгливость.
Дверь бытовки скрипнула. На пороге стояла Рита. В руках — пластиковый контейнер с обедом. Она перевела взгляд с растерзанной блузки Леры на спокойного Антона.
— Тош, ты борщ будешь греть, или холодным съешь? — тихо спросила она, игнорируя Леру так, словно той не существовало.
Лера вылетела в коридор, задыхаясь от стыда. Ее план рухнул, даже не начавшись. Ритке было плевать. Антону было плевать.
Вечером тетка Нина била ее молча, методично охаживая по спине мокрым кухонным полотенцем. Лера сжалась в угол у батареи, кусая губы, чтобы не закричать. Тетка, заменившая ей мать после того, как родители разбились на трассе, тяжело дышала, глядя на съежившуюся племянницу.
— Дрянь. На весь завод опозорилась. Люди уже шепчутся, что ты к мастеру в штаны лезла, — Нина бросила полотенце на стол. Закурила, чиркнув спичкой. — Завтра идешь в ЗАГС.
— С кем? — хрипло выдавила Лера, размазывая по щекам тушь.
— С Пашкой. Риткным братом. Он давно круги вокруг тебя нарезает, просил не лезть, да куда там. Пойдешь за него. Он парень с руками, работает в литейном. А то я тебя знаю — принесешь в подоле от залетного, а мне потом корми.
Свадьба была похожа на поминки. Дешевое кафе на окраине, запах пережаренного лука и водки. Лера сидела во главе стола в чужом, слишком широком белом платье, уставившись в тарелку с холодцом. Паша сидел рядом. Большой, нелепый в строгом костюме, с тяжелыми руками металлурга. Он смотрел на нее с щенячьей преданностью, от которой Леру тошнило.
Ночью, когда они вернулись в комнату в общежитии, которую выделил завод, Паша неловко потянулся к ней. От него пахло мылом и табаком.
— Лер… я же не обижу.
Она оттолкнула его с такой силой, что он отшатнулся. Схватила куртку, накинула прямо поверх ночнушки и выскочила на улицу.
Был конец ноября. Стылый, пронизывающий ветер гнал по асфальту ледяную крошку. Лера бежала к промышленному каналу, задыхаясь от слез. Ей казалось, что жизнь кончена. Она села прямо на бетонные плиты у воды, обхватив колени руками. Ветер пробивал тонкую ткань до костей. Она сидела час, два, чувствуя, как тело сначала бьет крупная дрожь, а потом накрывает равнодушное, тягучее оцепенение.
Там ее и нашел Паша. Завернул в свой бушлат, принес домой на руках.
Утром она не смогла встать. Жар под сорок, бредовые видения, скорая, вой сирены. Диагноз прозвучал сухо: тяжелое двустороннее воспаление придатков. Врач в застиранном халате долго смотрел в карточку, потом на двадцатилетнюю Леру.
— Лечиться надо было вовремя. А теперь… Спайки сплошные. Шансов забеременеть почти нет.
Прошло три года. Жизнь превратилась в день сурка. Заводская проходная, смена в фасовочном цехе, скрипучий диван в общаге.
Лера научилась жить с пустотой. И научилась терпеть свекровь. Зинаида Павловна приходила по выходным, приносила пирожки и яд.
— Ритка моя третьего ждет, — вздыхала Зинаида, глядя, как Лера моет посуду. — Антон на руках ее носит. А вы все бобылями. Пашка на двух сменах спину рвет, а ради кого? В доме ни детского крика, ни радости. Пустоцвет ты, Лерка.
Паша в такие моменты вставал, молча брал куртку и уходил курить на лестницу. Он ни разу ее не упрекнул. Ни разу не вспомнил ту ночь на бетоне. Он просто был рядом. Чинил краны, приносил зарплату, смотрел телевизор по вечерам. И Лера поймала себя на том, что ждет звука поворачивающегося в замке ключа. Что ей не хватает его тяжелого дыхания рядом на подушке.
Все рухнуло в один промозглый февральский вечер.
Лера стояла на автобусной остановке, ежась от ветра.
— Лер.
Она обернулась. Инка из табельного. Серое лицо, глаза бегают, дешевая куртка едва сходится на животе.
— Чего тебе?
Инка сглотнула.
— Отпусти Пашу.
Слова доходили медленно, словно сквозь вату. Лера нахмурилась.
— Чего?
— Я на пятом месяце, — Инка нервно поправила шапку. — От него. Он любит тебя, дурак, сам не уйдет. А мне рожать скоро. У вас все равно детей нет. Отпусти его, а?
Внутри у Леры что-то оборвалось с тошнотворным хрустом. Она посмотрела на выпирающий из-под куртки живот Инки. Потом на ее красные от холода руки.
Жалости не было. Была дикая, звериная ярость. Мой. Это мой муж.
Она шагнула к Инке. Та инстинктивно вжалась в столб. Размахнувшись, Лера наотмашь ударила ее по лицу. Голая ладонь обожгла щеку табельщицы.
— Еще раз подойдешь ко мне или к моему мужу, — голос Леры звучал глухо, незнакомо, — я тебя прямо здесь закопаю. Сама ноги раздвигала — сама и неси. Пашу я не отдам.
Она развернулась и пошла прочь, не дожидаясь автобуса. Снег лепил в лицо. В голове билась одна мысль: он спал с ней. Пока она, Лера, жалела себя, он нашел тепло в чужой койке.
Дома она легла на диван, не раздеваясь. Ее мутило. Тошнило так, что сводило желудок. Когда хлопнула входная дверь, она даже не пошевелилась. Паша прошел на кухню, щелкнул чайником.
Она встала, прислонилась к дверному косяку.
— Инка сегодня подходила.
Паша замер. Чайник в его руке дрогнул, вода плеснула на линолеум. Он медленно поставил его на плиту. Опустил голову.
— Лер…
— Заткнись, — тихо сказала она. — Просто заткнись.
Ночью ее вырвало. Утром — снова. В медпункте завода старая врачиха, пахнущая корвалолом, долго мяла ей живот, потом отправила в поликлинику на УЗИ.
Лера сидела в коридоре с бумажкой в руках и смотрела на стену.
Восемь недель.
Вопреки спайкам, вопреки приговорам врачей. Чудо, пробившееся сквозь мертвый бетон. Ее ребенок. Их ребенок. В то же самое время, когда какая-то Инка носит под сердцем Пашкиного бастарда.
Вечером она положила перед мужем справку. Паша читал ее минуты три, шевеля губами. Потом поднял на Леру глаза, полные слез.
— Лерка…
— Не смей ко мне прикасаться, — она отдернула руку. — Жить будем вместе. Из-за ребенка. К ней пойдешь — убью обоих. Деньги давать будешь, ребенок не виноват, что его папаша кобель. Но чтоб я ее имени больше не слышала.
Он рухнул перед ней на колени, уткнувшись лицом в ее живот, и зарыдал в голос, страшно и некрасиво. А она стояла, гладила его по жестким волосам и понимала: простила. Уже простила.
Инка не справилась.
В мае, когда на деревьях только-только проклюнулись зеленые почки, она родила девочку. В роддом за ней приехала мать — запойная, сухая женщина из соседнего поселка.
Через две недели после выписки Инку нашли в умывальной комнате общежития. Она повесилась на бельевой веревке. Записку оставила короткую, на обрывке тетрадного листа: «Мама, прости. Не могу я так. Девчонку не бросай».
Когда Паше позвонили из милиции (его номер был в ее телефоне последним набранным), он побледнел как полотно. Лера поняла все по его лицу. В ту же ночь у нее отошли воды — на полтора месяца раньше срока.
Реанимация. Инкубатор. Писк аппаратов. Маленький, красный комочек, опутанный проводами. Ее сын. Лера сутками сидела на жестком стуле в коридоре, глядя в стеклянную стену.
Паша приходил каждый день. Приносил бульоны, которые Лера не ела. У него осунулось лицо, залегли глубокие тени под глазами. Он похоронил Инку. И теперь жил в животном страхе потерять жену и сына.
В конце июня их выписали. Сын набрал вес, дышал сам.
Дома, когда Паша неумело пеленал мальчишку на диване, Лера подошла к окну. За стеклом шумел летний дождь, смывая заводскую копоть.
— Паш.
— М? — он не оторвался от подгузника.
— Где Инкина девочка?
Паша замер. Медленно выпрямился.
— У бабки. В поселке. Соседи говорят, та пьет не просыхая. Соцопека на днях приедет изымать в детдом.
— Собирайся, — Лера отвернулась от окна.
— Куда?
— В опеку. И к бабке.
Паша непонимающе уставился на нее.
— Лер, ты чего? Зачем?
— Затем, что она сестра твоему сыну. Собирайся, кому сказала.
Они забрали девочку через неделю, пройдя семь кругов бюрократического ада. Худую, с вечной потничкой, пропахшую кислым молоком и дешевым табаком.
В воскресенье без предупреждения приехала Зинаида Павловна. Увидев в комнате две кроватки, она остолбенела.
— Это еще что за новости? — свекровь брезгливо указала пальцем на спящую девочку. — Это чье отродье вы в дом притащили? Нам чужой крови не надо!
Лера выпрямилась. В ней больше не было ни капли той испуганной, забитой девчонки, которая мыла посуду под упреки свекрови.
— Это, Зинаида Павловна, ваша внучка. Родная. От вашего сына.
Свекровь открыла рот, переводя ошарашенный взгляд с невестки на сына, переминающегося с ноги на ногу у двери.
— Да, мама, — глухо сказал Паша. — Моя дочь.
— А теперь слушайте меня внимательно, — Лера подошла к свекрови почти вплотную. Голос звенел металлом. — Еще раз назовете ее чужой, еще раз попрекнете меня или Пашу — больше порог этой квартиры не переступите. Внуков будете видеть только на фотографиях. Вы меня поняли?
Зинаида судорожно сглотнула и попятилась к двери. Кивнула.
Когда за свекровью закрылась дверь, Лера подошла к кроватке. Маленькая Аня заворочалась во сне, раскинув ручки. В соседней кроватке сопел сын.
Паша подошел сзади, тяжело и осторожно обнял Леру за плечи. Уткнулся носом в ее макушку. Она не отстранилась. Накрыла его большую, шершавую ладонь своей.
За окном гудел завод. Жизнь, кривая, грязная, безжалостная, но их собственная, продолжалась.