Чемодан он поставил в прихожей так, будто оставлял его не у меня, а в камере хранения на вокзале: по центру, на проходе, ручкой к стене. Я обошла чемодан боком и закрыла за Артуром дверь.
— Тёть Оль, спасибо, я реально ненадолго, — сказал он, не разуваясь до конца, в одном носке и одном кеде. — Пару недель, максимум три. Пока с работой решу.
— Разувайся полностью, — сказала я. — Тапочки вон.
Он улыбнулся так, как улыбаются взрослому, который зачем-то напоминает очевидное. Сдёрнул второй кед, бросил рядом с чемоданом и пошёл на кухню — без приглашения, как к себе.
Телефон у меня в кармане звякнул сразу, будто Катя стояла за стеной и ждала.
«Оль, спасибо тебе огромное, я тебе по гроб. Ты же не чужая, ты же понимаешь.»
Я ничего не написала в ответ. Просто положила телефон экраном вниз на тумбочку и пошла ставить чайник.
В тот первый вечер всё было ещё прилично. Артур ел макароны с сосисками, кивал на мои вопросы про мать, рассказывал, что в Туле «совсем нет нормальных вакансий», что в Москве он быстро всё найдёт, «там же реально движуха». Я слушала и думала: ладно, две недели я выдержу. Две недели — это четырнадцать дней. Это можно посчитать.
Запасной ключ я ему отдала перед сном. Он положил его в карман джинсов, не глядя, как кладут мелочь.
***
На третий день из холодильника исчезла половина того, что я покупала в субботу на неделю. Не половина продуктов — половина моей недели. Я открыла дверцу утром, постояла, закрыла. Открыла снова, как будто во второй раз содержимое могло оказаться другим.
Сыр был доеден до корки. От курицы остался один контейнер с костями. Йогурты стояли пустыми стаканчиками — не выброшенные, а аккуратно поставленные обратно. Это меня почему-то задело сильнее, чем сама пропажа. Будто кто-то делал вид, что они ещё есть.
Артур спал. Я слышала через дверь его ровное, тяжёлое дыхание человека, которому никуда не надо.
На работе я между отчётами зашла в банковское приложение и посмотрела, на сколько я закупилась в субботу. Сумма была обычная, моя, рассчитанная на одного человека на семь дней. Я поделила в уме. Получилось, что за три дня вдвоём мы съели мою неделю.
Вечером я купила вторую партию продуктов. Молча. Артур пришёл около десяти, заглянул в пакеты, обрадовался колбасе.
— О, спасибо, тёть Оль, ты прямо спасаешь.
— Артур, ты сегодня где был?
— По собеседованиям мотался. Жесть, конечно. Никто ничего конкретного не говорит.
Он сказал это, не поднимая глаз от телефона. Я посмотрела на его кеды в прихожей — сухие, чистые, как утром. На улице с обеда лил дождь.
***
К концу первой недели я уже знала наизусть его расписание. Вставал в двенадцать. До часу сидел на кухне с телефоном и моим кофе. Часа в три «уезжал по делам». Возвращался к девяти. Ел. Сидел в комнате до трёх ночи — я слышала, как иногда он смеётся в наушниках.
Посуду он за собой не мыл. Не назло — он её просто не видел. Кружка стояла на столе, тарелка — в раковине поверх моей, ложка — рядом с раковиной, на полотенце. Каждое утро я разбирала эту маленькую инсталляцию и не говорила ни слова. Один раз сказала.
— Артур, мой за собой, пожалуйста.
— Да-да, конечно, извини, я просто забегался.
На следующий день кружка опять стояла на столе. И на следующий. Я перестала говорить. Решила, что это мелочь и не из-за этого же ругаться с человеком, у которого «трудный период».
В пятницу позвонила Катя.
— Оль, ну как он там? Нормально? Ты ему не сильно мешаешь хоть?
Я молча подержала телефон у уха.
— Кать, я не мешаю. Я вообще-то у себя дома.
— Ой, ну ты поняла, о чём я. Ты ж одна, тебе всё равно тихо. А ему сейчас знаешь как трудно? Он же мальчик ещё совсем. Ты потерпи, ладно? Что тебе, жалко?
Слово «жалко» она произнесла так, как произносят пароль. Будто, услышав его, я обязана была открыть дверь и впустить ещё что-нибудь.
— Кать, мы с тобой договаривались на две недели.
— Ну Оль, ну какие две недели, работу за две недели не находят. Не чужой же он тебе.
Я положила трубку первой. Этого я раньше за собой не замечала.
***
На десятый день он впервые попросил денег.
— Тёть Оль, кинь три на карту до завтра, а? У меня там на собеседование съездить надо, а у меня пусто. Завтра мать переведёт, я тебе сразу обратно.
Я перевела. По СБП, по номеру, ушло за две секунды. Артур сказал «спасибо, ты вообще огонь» и ушёл в комнату.
На следующий день он про три тысячи не вспомнил. И через день. Я не напомнила — мне было неловко. Было такое ощущение, будто я его этими тремя тысячами оскорбляю самим фактом существования суммы.
Через два дня он попросил «ещё две, реально последний раз». Я перевела. Молча открыла приложение, посмотрела на историю операций за две недели и впервые увидела цифру целиком: продукты, бытовая химия, два перевода ему, плюс счёт за свет, который в этом месяце был ощутимо больше обычного. Получилось чуть больше моей половины зарплаты.
Я закрыла приложение и пошла мыть его кружку.
***
В пятницу вечером я договорилась с Машей встретиться в кафе. Просто чтобы выйти из квартиры. Маша слушала меня минут десять, не перебивая, а потом поставила чашку и сказала:
— Оль, ты сейчас перечисляешь это так, будто оправдываешься. Перед кем?
— Не знаю. Перед собой, наверное.
— Перед собой не надо. Ты не виновата, что тебе впихнули чужого взрослого мужика и сказали, что это племянничек.
— Маш, ему двадцать два.
— В двадцать два мой младший уже два года как сам платил за общагу. Это не возраст, это позиция.
Я молчала. Маша допила кофе и добавила:
— Знаешь, что самое противное? Тебе твоя сестра не помощь просила. Она тебе сына сдала, как в камеру хранения. И ещё благодарит так, чтобы ты не дай бог не передумала.
Я вернулась домой к одиннадцати. В прихожей стояли чужие кроссовки сорок пятого размера. Из кухни доносился смех и звон. Я открыла дверь.
За моим столом сидели Артур и парень, которого я видела впервые. На столе — открытая бутылка вина, моего, из шкафа, две мои тарелки, на них — нарезка из моей колбасы. Парень обернулся, оглядел меня и сказал:
— О, здрасьте. Вы Артурова тётя? Очень приятно, я Денис.
Артур поднял на меня глаза и улыбнулся той самой улыбкой — улыбкой человеку, который зачем-то напоминает очевидное.
— Тёть Оль, это Денис, мы с ним по работе. Ты не против? Он у нас часик посидит и поедет.
Я смотрела на свою бутылку вина. Я её покупала на день рождения Маши, через неделю. Она лежала в шкафу, в самой глубине, за крупой. Чтобы достать её, нужно было сначала отодвинуть пакет с гречкой и пакет с рисом.
— Артур, выйди со мной в коридор.
— Чего?
— Выйди в коридор.
Он вышел, лениво, с видом человека, которого отвлекают от важного. Я закрыла за ним кухонную дверь.
— Кто разрешил открыть это вино?
— Ну тёть Оль, ну вино же. Я думал, оно так стоит. Я завтра куплю такое же, чесслово.
— Кто разрешил приводить человека ко мне в дом ночью?
— Так это ж Денис. Он нормальный.
Я смотрела на него и впервые за эти две недели видела не «мальчишку, которому трудно», а взрослого мужчину, который стоит в моей прихожей, в моих тапочках, и объясняет мне, почему в моей кухне сидит чужой человек и пьёт моё вино.
— Денис уйдёт сейчас. И ты тоже завтра уедешь.
***
Денис ушёл через десять минут — спокойно, без обид, явно привыкший к тому, что его иногда выпроваживают. Артур закрылся в комнате и до двух часов ночи там что-то печатал в телефоне. Я сидела на кухне, перед чашкой остывшего чая, и считала.
Я считала не деньги. Деньги я уже посчитала. Я считала, сколько раз за эти две недели я открывала холодильник и закрывала его, не взяв ничего, потому что то, что я хотела, уже было съедено. Сколько раз я заходила в ванную и видела на полу его влажное полотенце. Сколько раз я просыпалась ночью от того, что он ходил по коридору.
Получалось много. Получалось, что я уже две недели живу не у себя дома, а в общежитии, где соседа мне выдали без моего согласия и где я при этом плачу за всё.
Я открыла приложение такси и посмотрела цены до вокзала в час ночи. Потом до утра. Потом закрыла приложение и пошла спать. Решила, что утром.
***
Утром я встала в семь. Артур, естественно, спал. Я достала его чемодан из угла прихожей, открыла дверь в комнату и негромко сказала:
— Артур, вставай. Через полтора часа приедет такси.
Он приподнялся на локте, посмотрел на меня сонным, непонимающим взглядом.
— Куда такси?
— На вокзал. Билет до Тулы я тебе сейчас покажу, я взяла.
— Тёть Оль, ты чего? Мы же вчера…
— Мы вчера ничего не решили. Решаю я. Это моя квартира. Собирайся.
Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. И тут включилось то, чего я ждала и боялась.
— Ты серьёзно? Из-за бутылки вина? Я ж сказал, я куплю. Тёть Оль, ну ты чего, я ж не чужой.
— Не из-за бутылки. Из-за всего сразу. Собирайся, пожалуйста. Мне неприятно об этом говорить дважды.
Я закрыла дверь и пошла на кухню. Руки у меня дрожали. Я налила себе воды из-под крана, выпила залпом, налила ещё.
Через сорок минут он вышел в прихожую с собранным чемоданом. Лицо у него было обиженное, как у ребёнка, которого ни за что наказали. Он стоял посреди коридора и ждал, что я что-нибудь скажу — извинюсь, объясню, заплачу.
Я молчала.
— Мать тебе этого не простит, — сказал он наконец.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю. Ключ оставь на тумбочке.
Он положил ключ — резко, со звоном. Чемодан зацепил угол тумбочки и поехал к двери, как два дня назад, только в обратную сторону. Я открыла ему дверь сама.
— Удачи на собеседованиях, — сказала я.
Он ничего не ответил. Дверь закрылась. Я стояла в прихожей одна и слышала, как лифт уехал вниз, как хлопнула подъездная дверь, как заработал мотор такси под окном.
Потом я взяла телефон и набрала мастера по замкам.
***
Мастер приехал к двенадцати. Невысокий мужик в синей куртке, с чемоданчиком, очень похожим на Артуров. Он работал сорок минут, ни о чём не спрашивая, только один раз уточнил, нужно ли мне два комплекта ключей или три. Я сказала — два. Заплатила картой, расписалась в его планшете и закрыла за ним дверь.
Новый ключ лежал у меня на ладони. Он был тяжелее старого. Или мне так показалось.
Телефон зазвонил почти сразу. Катя. Я не взяла. Через минуту — снова. Я не взяла. Потом пошли сообщения, одно за другим, я видела, как они выпрыгивают на экране, не открывая.
«Ты что наделала»
«Он плачет в поезде»
«Ты бессердечная»
«Он же ребёнок»
«Я тебе этого никогда не забуду»
Я дочитала до «никогда не забуду» и поставила телефон на беззвучный. Положила его экраном вниз на ту же тумбочку, где две недели назад лежал её первый «спасибо тебе огромное».
Потом пошла на кухню. Открыла холодильник. Он был почти пустой — я не успела закупиться на эту неделю. На нижней полке стоял только мой йогурт и початая упаковка масла. Никто не доел сыр до корки. Никто не поставил пустые стаканчики обратно, как полные.
Я закрыла холодильник и постояла, прислонившись к нему лбом.
В квартире было тихо. Не той тишиной, которая бывает, когда ждёшь, что сейчас кто-то войдёт, хлопнет дверью, полезет в шкаф. А той, которую я помнила по своим вечерам до Артура: тишиной, в которой слышно, как тикают часы на стене и как за окном проезжает машина.
Я вернулась в прихожую, подняла с пола тапочки сорок пятого размера — Артур забыл их под вешалкой, — и вынесла на лестничную клетку, к мусоропроводу. Постояла секунду с тапочками в руках. Потом всё-таки бросила.
Когда я вернулась, телефон на тумбочке мигал, не переставая. Я взяла его, открыла переписку с Катей и набрала одно сообщение.
«Кать, я не сдавала тебе сына на хранение. Я пустила его в гости. Гости закончились.»
Отправила. Заблокировала. Пошла ставить чайник.
Чайник засвистел через минуту, как всегда, как до всего этого. Я налила себе чай в свою кружку — ту самую, которую две недели мыла каждое утро после чужого человека, — и села к окну.
За окном была обычная среда, обычный двор, обычные люди шли с работы. Никто из них не знал, что у меня сегодня закончились гости. И это, как ни странно, было самое спокойное чувство за весь месяц.
Я сделала глоток. Чай был горячий, крепкий, мой.
Спасибо за ваши комментарии! Подписывайтесь на канал, чтобы не потерять)
Мои рассказы: