ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ
Начавшаяся вскоре после свержения
диктатуры братьев Монагасов в стране Федералисткая война привела к
гибели почти 20 % населения страны, — закончившись миром и … лишь
символическими изменениями. Обычно ее сроки датируют 1859—64 годами —
отсюда и еще одно название «Пятилетняя война»...
Так что в смысле хронологии
противоборствующие венесуэльские элиты даже перегнали столь образцовые
для многих их представителей Соединенные Штаты Америки, — где их
собственная Гражданская война длилась даже чуть меньше, всего 4 года: с
апреля 1861 по май 1865. Правда, сходство между этими конфликтами в
основном лишь хронологией и исчерпывается. В самом деле, причиной
раскола между североамериканскими штатами был даже не пресловутый вопрос
о допустимости рабства, — но противоположные экономические интересы
промышленного Севера и преимущественно сельскохозяйственного Юга.
Первый, элиты которого доминировали в пока еще едином государстве, был
заинтересован в жестком протекционизме для своих не слишком качественных
в сравнении с европейскими, но недешевых товаров на внутреннем рынке, —
вводя высокие импортные пошлины. Южные же плантаторы, производя
сырьевые, но вполне себе конкурентоспособные и востребованные на мировом
рынке товары, хотели не только их выгодно продавать, — но и покупать
качественную промышленную продукцию по низким ценам. А пресловутый
вопрос «освобождения рабов» был глубоко вторичным, — используемый
«северянами»-янки больше для пропаганды. В том числе — и на Европу, где
правительства Англии и Франции были очень не прочь приструнить
конкурентов из Северных штатов, отправив войска на помощь Югу, — но были
вынуждены учитывать негативное общественное мнение на этот счет. Ну как
же — «южане ж за рабство стоят!».
Хотя, например, в это же время в Бельгийском Конго, личной собственности
цивилизованнейшего короля Леопольда, его подручные добивались
«выполнения планов» по сбору гевеи, сырья для все более дефицитного
каучука, отрубая кисти рук у тех местных жителей, кто, по их мнению,
недостаточно хорошо работал или вообще имел наглость сбегать с
откровенно каторжной работы. Эти высушенные руки даже стали тогда одной
из самых ходовых местных «валют» — ведь их, при предъявлении на сборные
пункты, бельгийские чиновники охотно меняли на настоящие монеты. Но «это
ж другое!», европейская пресса о таком варварстве писать избегала, — а
венценосный покровитель зверствовавших в Конго извергов продолжал
оставаться вполне себе «рукопожатным» среди европейски «цивилизованного»
бомонда…
***
Так или иначе, противоборствующие в
1861—65 годах Север и Юг хотя бы знали, за что они воюют. Для чего,
собственно, Юг предварительно и отделился от конкурентов перед самым
началом боевых действий, — образовав Конфедерацию Штатов Америки,
выступавшую за свою независимость от Севера и его невыгодной для южан
политики. А вот за что именно воевали противоборствующие стороны в
Венесуэле — не очень понятно и по сей день. Во всяком случае, —
пристально рассматривая тогдашнюю ситуацию. То есть формально
объяснение-то существует, — дескать, «сражались
«централисты»-консерваторы, сторонники унитарного государства — и
«федералисты»-либералы, ратующие за превращение страны как раз в некое
подобие США, с его значительной самостоятельностью отдельных штатов
вплоть до права выхода из федерации, «сецессию». Ну или точнее — в то,
как эти либералы суть политической системы своего северного соседа
представляли.
Правда, тут вот какая закавыка получается. Конституция 1858 года,
принятая после свержения губернатором провинции Карабобо Хулианом Кастро
диктаторского режима братьев-генералов Монагасов, поочередно занимавших
президентское кресло, дабы не нарушить «букву» Конституции 1830 года,
де-факто все эти якобы «нерешенные» проблемы федерализации решала за
милую душу! Небольшая цитата из иностранного источника сродни Википедии
на этот счет:
«Провинции через свои
законодательные органы имели право взимать внутренние налоги на своей
территории для финансирования местных операций, но им было запрещено
взимать налоги с внешней торговли или национальной собственности, что
обеспечивало централизованное господство над основными фискальными
рычагами. Административный федерализм делал упор на децентрализацию в
целях повышения эффективности, разделяя государственную власть на
национальную и муниципальную сферы, одновременно возлагая на
законодательные собрания провинций ответственность за организацию
кантонов, приходов и местного самоуправления, включая городскую полицию,
образование и инфраструктуру.
Губернаторы, избираемые на уровне провинций, выступали в качестве
административных посредников, подчиненных центральным директивам, но при
этом отвечающих за порядок и безопасность в провинциях, осуществляя
надзор для предотвращения фрагментации. Доходы были строго разделены:
средства национального казначейства не могли субсидировать
муниципалитеты провинций, а местные доходы не могли быть направлены на
нужды центрального правительства, при этом губернаторы получали
компенсацию из провинциальной казны, чтобы привести стимулы в
соответствие с местной финансовой самодостаточностью».
***
То есть, подытоживая, — согласно
Конституции-1858 отдельные провинции получали право на самостоятельное
регулирование всего, что не было отнесено к ведению «центра» (причем
перечень этот был довольно краток), организовывали и финансировали
собственные административные и силовые структуры, — осуществляя все это
через избираемых населением провинций губернаторов! Плюс еще могли
лоббировать свои провинциальные интересы на государственном уровне не
только через депутатов нижней палаты Национального Конгресса, избираемых
пропорционально численности населения, — но и через сенаторов, которых
каждая провинция посылала по двое, независимо от численности своих
жителей.
При этом Центр, теоретически мог требовать от губернаторов выполнения
своих решений, — но в случае нежелания оных их выполнять, заставить это
сделать было очень проблематично. Ведь кроме армии никаких действенных
централизованных силовых структур «внутреннего» характера у Каракаса
просто не было, — а вердикты Верховного Суда и проч. столичных «контор»
выполнялись лишь в случае, если их адресаты сами были готовы их
выполнить. Тем более что численность Вооруженных сил еще в 30-е годы
колебалась где-то около жалких 2 тысяч бойцов — плюс-минус несколько
сотен.
Да еще сменивший Паэса и его «сменщика по президентскому тандему»
генерала Сублетте Хосе Монагас первым делом провел «чистку»
республиканской армии, убрав оттуда верных прежней администрации
офицеров и генералов — то есть как раз тот «костяк», который был
представлен опытными ветеранами войны за независимость от Испании. Пусть
в 50-е годы формальная численность войск и вновь увеличилась, — но
больше за счет милиционно-ополченческих формирований. Которых, кстати,
во все времена, не исключая и те, что либералы именовали якобы
«безраздельным господством губительного централизованного унитаризма», в
избытке хватало и в подчинении (а также финансировании) у местных
олигархов-каудильо.
Одним словом, называть главной причиной
«Великой федеральной войны» в Венесуэле лишь желание таких всех «белых и
пушистых» либералов-реформаторов-федералистов добиться-таки пресловутой
«настоящей федерализации» страны будет, мягко говоря, не очень
обосновано. Ведь с этой точки зрения почти пятилетние ожесточенные
боевые действия против своих же сограждан больше всего напоминают
хрестоматийное «стучание в открытую дверь». Ибо значительные как минимум
элементы федерализации в виде «партизанщины» региональных
«баронов»-каудильо присутствовали в Венесуэле с первых дней ее
независимости.
А Конституция 1858 года еще и дала таким автономистским поползновениям
законодательную базу. Отобрать у Центра еще и, например, монетарную
политику и налоги на внешнюю торговлю означало превратить страну, в
лучшем случае, — в довольно рыхлую конфедерацию. А в худшем —
спровоцировать и ее полный распад, пусть и после прохождения этапа,
напоминающего эфемерную постсоветскую структуру под названием СНГ.
Ничего и ни к чему реально не обязывающую, — но должную до поры до
времени служить неким «утешением» для ностальгирующих по реальному
величию распавшейся сверхдержавы ее граждан, — которых в «беловежской
баньке» просто поставили перед фактом ликвидации СССР.
Собственно говоря, пресловутые венесуэльские «федералисты» даже после
своей вроде бы победы в 1864 г. и не думали реально урезать большую
часть полномочий центральной власти, — которую, наконец, захватили. Ну,
кто ж в своем уме «режет курицу, которая несет золотые яйца»? Так, по
мелочи, какие-то крохи рядовым сторонникам федералистских идей бросили, —
гордо назвав отдельные провинции «штатами» — то есть «государствами» в
буквальном переводе. А саму Венесуэлу — «Соединенными Штатами
Венесуэлы», — чтобы уже точно как у «северного соседа» было. Но что
тогда, что чуть позже, что сейчас «Маленькая Венеция» так и фигурирует
на международной арене именно в качестве единой страны, — как, впрочем, и
США. Пусть даже с наличием время от времени вспыхивающих мелких и не
очень дрязг между отдельными штатами, разницей в их законодательстве и
прочих мелочах, с точки зрения обывателя «не стоящих и выеденного яйца».
***
Как видится, реальная причина «Великой
гражданской войны» — в том же, что и других более мелких
внутривенесуэльских войн и войнушек — борьба за власть. Которая не
возникала или же быстро заканчивалась лишь в случае «явного
преимущества», как говорят в боксе, одной из сторон, — когда рефери
останавливает поединок, даже не дожидаясь формального «нокаута» более
слабого боксера. В 1830—47 годах таким «супертяжем» венесуэльского
«политического бокса» был Хосе Паэс, — незримо присутствовавший на сцене
даже в бытность президентом своего друга и партнера Карлоса Сублетте.
Потом наступила эпоха другого «тандема» — братьев-генералов Монагасов, —
в отличие от предшественников не способных удержать власть с реальным
уважением к конституционной процедуре, без установления своей диктатуры.
Но по крайней мере с их режимом большая часть населения и элиты целое
десятилетие хотя бы мирились.
А вот Хулиан Кастро изначально был «временным президентом» не только
согласно своему «титулу» сразу после свержения им режима Монагасов, — но
и по сути. Тем более что он и сверг-то их исключительно потому, что
получил на это «санкцию» объединившихся против общего врага: «династии
новых консерваторов» «Монагато», — «старых консерваторов» и вечно
недовольных своим вечным пребыванием в оппозиции либералов. Чья надежда,
тот самый Хосе Тадео Монагас, установивший в 1848 году свою абсолютную
власть с их помощью, укрепившись, цинично «кинул» всю эту публику с ее
«хотелками».
Собственно, без «кидка» либералов не
обошлось и после свержения режима «Монагато», — когда прежний ставленник
свергнутого им диктатора, Хулиан Кастро, стал новым президентом страны,
— опираясь прежде всего на консерваторов, только более традиционных,
«паэсовского» толка. Пусть сам их лидер на то время вот уже 10 лет жил
изгнанником в США. Вот только сеньор Кастро ни на грамм не обладал и
опытом, и харизмой ни Паэса, ни даже Монагаса — заслуженных генералов
времен войны за независимость, когда он был еще подростком. А потому и
воспринимался вождями либералов в качестве «парвеню», выскочки —
которого не грех и столкнуть с президентского кресла силой, раз не
получилось сесть в оное согласно конституционной процедуре.
Хулиан Кастро, правда, попытался принять превентивные меры, — выслав на
Антильские острова либеральных лидеров, в первую очередь вождя
крестьянского восстания Эсекиэля Самору и его зятя, генерала Фалькона.
Вот только столь же решительно устранить последствия всемирного
экономического кризиса 1857 года для экспортно-ориентированной
венесуэльской экономики ну никак не получалось — спрос на ее сырье в
Европе значительно снизился. Так что ухудшение уровня жизни питало
протестные настроения, — которыми умело пользовались лидеры оппозиции.
Обещавшие недовольным «златые горы» в случае своего прихода к власти.
***
Одним из поводов к возникшему в начале
1859 г. в крупном городе Коро «майдану», кстати, было недовольство
местных «онижедетей» своим недопуском к голосованию. Да, увы, — есть
всеобщее избирательное право, — но раньше 21 года ни-ни, это ж с
боготворимых США пример брали! Между тем местную молодежь еще при
Боливаре верстали на войну, чаще принудительно, уже с 14 лет. Прям как в
эпизоде из блистательной комедии «Человек с бульвара Капуцинов», когда
жена индейского вождя укоризненно говорит своему сыночку богатырского
телосложения, решившего исход схватки индейцев за поселок ковбоев,
желающего попасть на киносеанс: «Стыдись, Белое Перо — ты же еще не отпраздновал свою 16-ю весну!» — На что разочарованный юнец цедит себе под нос: «Ну да, как на “тропу войны” идти — так не мал, а как на фильму…»
Недовольных нашлось не так уж и мало, включая и часть офицеров и солдат,
вожди, в общем, никуда не девались еще с восстания 1847 года — так что
населению, уже отвыкшему от ужасов войны, в целом закончившейся здесь в
1823 году, после окончательного изгнания испанцев вновь пришлось их
вспомнить. Тем более что венесуэльская «Великая война» шла с собственной
спецификой — в отличие от проходившей почти в это же время
американской, большая часть потерь приходилось именно на гражданское
население. Армии-то что у правительства, что у повстанцев были
относительно небольшими, максимум по несколько тысяч бойцов — это не
«северяне» и «южане» в США с их миллионными войсковыми формированиями и
многосоттысячными жертвами среди них. И боевые действия велись больше по
принципу «маневренной войны» — с лишением противника путей снабжения и
экономической базы в целом. Вплоть до тактики «выжженной земли» —
нередко и в прямом смысле слова, — если речь шла о «льяносах», обширных
степях с пастбищами для скота и полями для земледелия. В итоге жертвы
среди мирного населения от голода и болезней превышали таковые среди
военных на добрый порядок — в отличие от американцев, где «гражданских» в
1861—65 годах все же погибло меньше, чем солдат.
Кстати, цифра погибших в результате этих
почти синхронных «Великих гражданских войн» тоже оказалась сопоставимой —
около миллиона в США и под 300 тысяч в Венесуэле. Правда, общая
численность населения в «Маленькой Венеции» к середине 19 века
составляла около 1,8 миллиона — против 30 миллионов на родине
Вашингтона. Шестая часть сограждан за, в общем, лишь банальную борьбу за
власть противоборствующих партий, без сколь либо действительно
радикальных реформ и изменений — это все-таки многовато…
Радикальных же реформ быть и не могло — по двум причинам. Первая уже
упоминалась выше — либералам была нужна не столько серьезная автономия
отдельных штатов, сколько власть во всей Венесуэле. А вторая — силы
сторон реально были сравнимы. Да, после ряда поражений в битвах с
правительственными войсками, гибели решительного Саморы, повстанцы
перешли к партизанской тактике, — но тем не менее их отряды подходили к
самому Каракасу. Другое дело, что взять его они не могли — это (как и
большинство крупных городов) была «вотчина» консерваторов-централистов.
Последние даже было «призвали на царство» в 1861 году, наделив
диктаторскими полномочиями своего давнего лидера экс-президента Паэса,
которого Хосе Монагас после переворота 1848 года сначала посадил в
тюрьму, а потом изгнал в США. Но в сложившейся ситуации радикально
улучшить позиции консерваторов не мог уже и сам Паэс — с его харизмой
лидера степных воинов-льянеро, фактического «отца» истинной
венесуэльской независимости. Слишком много воды уже утекло — старые
соратники по антииспанской борьбе либо отошли в мир иной, либо были уже
дряхлыми стариками. А «зубастая молодежь» хотела «рулить самостоятельно»
— без оглядки на пусть и заслуженных «патриархов».
Поняв невозможность победы и не желая продолжать опустошительную и
безнадежную гражданскую войну, лишь уничтожающую его Родину, Хосе Паэс
весной 1863 года заключил с либералами мирное соглашение. Основной сутью
которого была передача им верховной власти, — но при условии отказа от
преследования недавних противников и соблюдения их гражданских прав,
включая возможность избираться в парламент, работать в правительстве и
т.д. Собственно, даже в созванной согласно этому соглашению национальной
Ассамблее численность депутатов от прежде противоборствующих партий
была равной — либералы тоже поняли бессмысленность своих попыток захвата
власти военным путем.
В августе 1863 года первый президент
действительно независимой Венесуэлы, занимавший этот пост трижды,
навсегда покинул родные места, — уступив лидерство «молодому поколению».
В первую очередь, тогда еще вице-президенту, сыну своего советника и
первого лидера либералов Антонио Гусману Бланко, — которому было суждено
стоять у руля страны практически до конца 19 века. Но об этом — уже в
продолжении нашего цикла…