У Михаила Илларионовича Кутузова, спасителя России от Наполеона, единственного сына не стало ещё во младенчестве. Остались пять дочерей и ни одного наследника по мужской линии.
Казалось бы, к XX веку фамилия должна была угаснуть, раствориться в Толстых и Хитрово, но не угасла. В 1917 году правнуки и правнучки фельдмаршала всё ещё носили свои титулы и имели свои поместья, а через три года их раскидало так, что одни оказались в финском монастыре, а других ночью увезли туда, откуда уже не возвращались.
Начну с того, как вообще выжила фамилия.
Старшая дочь фельдмаршала, Прасковья Михайловна, вышла за графа Матвея Толстого и родила десятерых детей. Её сын, внук фельдмаршала генерал-майор Павел Матвеевич Толстой, в 1859 году получил от императора разрешение именоваться графом Голенищевым-Кутузовым-Толстым (по мужской-то линии некому было продолжать имя). Так Толстые стали ещё и Кутузовыми.
От другой дочери, Анны, пошли Хитрово, а параллельно существовала и старая родня фельдмаршала, в доме которой сам будущий спаситель России воспитывался сиротой (его тётка по матери, Бибикова, приходилась родной сестрой жене адмирала Ивана Логгиновича).
Вся эта разветвлённая родня в 1917 году сидела по столицам и усадьбам и, как выразился следователь Руднев об одной из них, «нигде и ни в чём не подозревала умысла».
А умысел уже был, и начался он не с декрета о земле, а с железнодорожной катастрофы в январе 1915 года.
Катастрофа случилась в пути из Петрограда в Царское Село. Когда пострадавшую извлекли из-под обломков вагона, прибывший врач только пожал плечами:
— Она безнадёжна, не стоит её трогать.
Княжна-хирург Вера Гедройц, старший ординатор Царскосельского дворцового госпиталя, куда пострадавшую в тяжёлом состоянии доставили, осмотрела женщину и поставила неблагоприятный диагноз.
Но тут выяснилось, что безнадёжной считается Анна Александровна Вырубова, ближайшая подруга императрицы Александры Фёдоровны. На перроне её встречали государыня с великими княжнами. Следом приехал срочно вызванный Распутин и, склонившись над постелью, отрывисто сказал:
— Жить будет, но на ноги уже не встанет!
Так и вышло. Анна Александровна прожила ещё сорок девять лет, так и не сумев встать на ноги без посторонней помощи.
Читатель, наверное, помнит эту фамилию по книгам о Распутине и «тёмных силах». А теперь загляните в её метрику. Мать её, Надежда Илларионовна, урождённая Толстая. Дед по матери, генерал Илларион Николаевич Толстой, приходился внуком Прасковье Михайловне, старшей дочери фельдмаршала.
Получается, фрейлина, которую пол-России считала распутницей и «зловещей женщиной», была спасителю России самой настоящей прапраправнучкой.
После Февраля её арестовали первой. Стенограммы допросов в Трубецком бастионе Петропавловской крепости потом правил поэт Александр Блок, главный редактор стенографических отчётов Чрезвычайной следственной комиссии.
Вырубову допрашивали по четыре часа кряду, вменяли ей шпионаж в пользу Германии и оргии с Распутиным, а заодно ещё и любовную связь с самим государем.
От сырости в камере она подхватила воспаление лёгких. Только тут врачебная комиссия установила вещь, которой в Петрограде никто не ждал. Тридцатидвухлетняя «распутница» оказалась девственницей.
Следователь В. М. Руднев, возглавлявший в комиссии отдел с диковинным названием «Обследование деятельности тёмных сил», потом признавался, что шёл на первый допрос к Вырубовой «настроенный откровенно враждебно». Ушёл он оттуда совсем другим человеком.
Выпустили её «за отсутствием состава преступления», а с лета 1917 года начался второй круг.
Сперва Керенский постановил выслать её за границу, солдаты сняли с поезда в Рихимякки и заперли на императорской яхте «Полярная звезда». Мать вырвала дочь у большевиков через самого Троцкого. Больше трёх лет Анна Александровна скиталась по «подвалам и каморкам бедняков», которых когда-то сама вытаскивала из нищеты, и ждала, когда встанет лёд.
Лёд встал в декабре 1920 года. Ночной лёд Финского залива, по которому в ту зиму шли тысячи беглецов. Хромую Анну Александровну везли родственники на санях. Через три года, на Валааме, в Смоленском скиту, она тайно постриглась в монахини с именем Мария.
А теперь сделаем большой шаг в сторону, потому что тем же летом 1920 года из Крыма уходил пароход с другой ветвью фельдмаршальской родни.
На том пароходе плыл мальчик шестнадцати лет, Илья Николаевич Голенищев-Кутузов, сын полковника, правнучатый племянник фельдмаршала.
Семья его добралась сперва до Болгарии, а потом обосновалась в Белграде. К двадцати годам Илья закончил сербский университет и начал переводить «Новую жизнь» Данте (работе этой он отдаст восемь лет).
В 1927-м в Риме он встретился с Вячеславом Ивановым. Старый символист, долго молчавший в эмиграции, вернулся в литературу именно благодаря этому молодому русскому графу. Илье Николаевичу было тогда двадцать три года. Год спустя Иванов посвятит ему стихотворение «Земля».
Дальше Сорбонна и докторская о средневековой Гризельде. Потом первый сборник стихов «Память», который вышел в Париже в 1935 году с предисловием Вяч. Иванова, и белградская кафедра.
К тридцати годам Илья Николаевич знал шестнадцать европейских языков. Казалось, судьба эмигранта-дантоведа расписана на всю жизнь. Но в тех самых стихах, которыми он дебютировал, уже звучала строчка: «Я больше не в силах скрыться / От страшного зова России».
Об этом Иванов позже напишет, что Россия для Ильи Николаевича стала «предметом мистической веры и почти потусторонней надеждой».
Посмотрите, куда этот зов его повёл.
В 1938 году югославская полиция арестовала Илью Николаевича за «советскую пропаганду». Он имел неосторожность похвалить «Поднятую целину» Шолохова и «Петра Первого» Алексея Толстого в белградском журнале «Смена», и номера со статьями были тут же изъяты.
Его уволили со службы и лишили югославского подданства, полученного девять лет назад. Вернуть и права, и паспорт удалось только осенью 1939-го после жалобы в Верховный суд Королевства.
В 1940 году правнучатый племянник фельдмаршала пришёл в советское посольство в Софии и попросил гражданства, но ему отказали. Весной 1941-го, в дни немецкого наступления на Белград он добровольцем вступил в Королевскую югославскую армию. Армия капитулировала через две недели.
В ноябре того же года Илья Николаевич оказался в руках гестапо, и его отправили в лагерь «Баница» под Белградом. Как он оттуда вышел, Илья Николаевич не любил рассказывать даже близким. Потом был партизанский отряд в Воеводине и служба в Народно-освободительной армии Югославии. В августе 1946 года Илья Николаевич получил советский паспорт.
И тут случился самый горький поворот.
Только-только получив свою мечту, в 1949-м дантовед угодил за решётку, на этот раз к маршалу Тито. В разгар советско-югославского разрыва всех «просоветских» в Белграде объявили шпионами.
Четыре года в титовских застенках. Только летом 1955 года Илья Николаевич смог переехать в Москву. Профессор МГУ, сотрудник ИМЛИ. Потом книга «Данте» в серии ЖЗЛ, редколлегия «Литературных памятников». Через четырнадцать лет его похоронили в Переделкине.
А если читатель думает, что советская сторона была к фельдмаршальской родне благосклоннее, то вот третья судьба — самая короткая и самая тяжёлая.
В Харькове с 1893 по 1900 год городским головой был Иван Тимофеевич Голенищев-Кутузов, убеждённый монархист и лидер тамошней «дворянской партии». Сын отставного боевого офицера, он унаследовал от отца и фамилию, и дворянский консерватизм.
Харьковский историк Багалей в своих мемуарах называл городского голову «купеческим ставленником». Когда Ивана Тимофеевича в 1909 году не стало, дума отслужила по нему панихиду и повесила его портрет в конторе городской электростанции.
Единственный сын его в это время сидел в сибирской ссылке за эсеровскую пропаганду.
Вы не поверите, но Дмитрий Иванович пошёл по отцовскому следу наоборот. Отец в молодости тайно помогал польским революционерам, а потом стал правым. Сын же родился в правой семье и ещё студентом ушёл к эсерам.
Харьковский университет, юридический факультет, потом арест в 1908-м и сибирская ссылка до самого Февраля 1917-го. В ссылке он написал книгу «Производительные силы Сибири» и редактировал журнал «Алтайский крестьянин».
После революции карьера его пошла так, как отцу и в страшном сне бы не приснилось.
Член РКП(б) с 1918 года, правление Московского народного банка, в 1925–1926 годах Дмитрий Иванович стал торгпредом СССР одновременно в Италии и Великобритании.
Потом был «Интурист» и стройка Уссурийской железной дороги, а с 1934 года он заведовал отделом экономики в редакции «Известий». Жил Дмитрий в Москве, в Кудринском переулке, в доме 3б, квартира 31.
Арестовали его 2 декабря 1937 года. Обвинили в «участии в контрреволюционной заговорщической организации», по статье 58-ой, первой категории.
25 апреля 1938 года Дмитрия Ивановича Голенищева-Кутузова доставили на спецобъект НКВД «Коммунарка» в двадцати верстах от Москвы, на бывшей даче Генриха Ягоды, и след его оборвался.
Сын Алексей, 1909 года рождения, остался с клеймом, которое будет тянуться за ним всю жизнь. Отца реабилитируют только в августе 1957 года.
Вот такие получаются трое Голенищевых-Кутузовых из одного рода, из одного старого новгородского гнезда, в котором когда-то воспитывался фельдмаршал-сирота.
Монахиня, которую ночью везли на санях по льду Финского залива, и дантовед, чудом уцелевший в белградской «Банице» и в застенках Тито, а ещё большевик, чей след оборвался в 1938 году на подмосковном спецобъекте с клеймом, которое снимут лишь через двадцать лет.
Одна родня и одна Россия на всех.
И вот что самое странное во всей этой истории.
Стенограммы допросов Вырубовой в Петропавловке правил поэт Александр Блок, а подложный «Дневник Вырубовой», которым советская пропаганда пыталась её очернить уже в эмиграции, сочинили вдвоём историк Щёголев и писатель Алексей Толстой, «красный граф».
Толстой принадлежал к другой, титулованной, ветви того же древнего рода Толстых и носил ту самую фамилию, которую по женской линии, через Прасковью Михайловну, когда-то вписали в имя внука фельдмаршала.
Один огромный родовой корень, с двух концов которого вышли и «красный граф», сочиняющий поддельный дневник, и монахиня Мария, которая этот дневник потом вынуждена была публично отвергать из финского скита.
Получается, что в XX веке родовые имена Кутузовы, Толстые и Бибиковы сами с собой и воевали, а вовсе не с какими-то белыми или красными. Обо всём этом, наверное, старик-фельдмаршал знал заранее.
По преданию, уже в свои последние часы он встретил приехавшего проститься государя.
— Прости меня, Михаил Илларионович! - будто бы прошептал Александр.
— Я прощаю, государь, - ответил старый полководец, - но Россия вам этого никогда не простит.