Моей маме Любе 67 лет. Она бодрая, как электровеник, работает в «Пятёрочке» кассиром 2 через 2, потому что «дома сидеть скучно, с ума сойдёшь». У неё есть любимая собака — умная до неприличия дворняжка по кличке Пират. Пират понимает два десятка команд, открывает дверь лапой и делает вид, что не слышит, когда ему невыгодно.
Я — её дочь. Мне 24. Я учусь на художника. Живу в маминой квартире — двушке в хрущёвке, где пахнет борщом и старыми книгами. Мама меня любит. Но пилит. Пилит так, что иногда хочется завыть в подушку.
— Ленка, сколько можно малевать этих котов? Кому это нужно? Иди в медицинский. Там и деньги, и уважение. А художницей ты будешь голодать и на моей шее сидеть.
— Мама, я не хочу лечить людей. Я хочу рисовать.
— Рисовать будешь на пенсии. Сейчас надо профессию нормальную получить.
Разговоры повторялись каждый день. Иногда по три раза. Я терпела. У меня была дипломная работа — большая картина маслом, «Материнство». Я писала её ночами, когда мама спала.
А потом случился ультиматум.
— Лена, — сказала мама в прошлую субботу, уперев руки в боки. — Либо ты поступаешь в медицинский. Либо сама съезжаешь с квартиры. Я серьёзно.
— Мама, ты не выгонишь меня.
— А ты проверь.
Я не поверила. Кто выгонит родную дочь на улицу? Тем более такую, которая готовит, убирает и никогда не забывает купить маме её любимые пряники?
В понедельник я проснулась, стала обуваться и нащупала ногой что-то мокрое и тёплое. Вытащила ногу. Мои новые туфли — бежевые замшевые лодочки — внутри были залиты. Собачьей мочой.
Пират сидел в углу и смотрел на меня честными глазами. Ни разу за три года у него не было промахов. Никогда. Он ходил на пелёнку, на улицу, даже терпел, если мы задерживались. А тут — в туфли. У меня зачесались руки.
— Мама! — заорала я.
Она вышла из кухни с чашкой чая, посмотрела на туфли, на Пирата, на меня и сказала:
— Ну бывает. Старый пёс, что ты хочешь.
— Ему четыре года. Он не старый.
— Ну, нервничает, наверное.
Я промолчала. Вымыла туфли. Поставила сушить.
Во вторник история повторилась. Другие туфли, те же последствия. В среду — на ковре в моей комнате. В четверг — в сумку с кистями. Пират исправно гадил каждый день, каждый раз в мои вещи, каждый раз когда меня не было дома. Мама при этом продолжала наседать про медицинский:
— Лена, ну посмотри на себя. Рисуешь целыми днями, а толку? Пират и то понимает, что это несерьёзно.
Я молчала. Но внутри у меня всё кипело.
В пятницу я надела сапоги, сунула ногу и наткнулась на что-то твёрдое и острое. Вытряхнула — и увидела гранулу собачьего корма. Собачий корм. В моём сапоге.
Я замерла. Пират не мог засунуть корм себе в лапу и запихнуть в сапог. Это сделал человек. Мама.
Она специально научила собаку метить мои вещи. Чтобы я сбежала. Или чтобы я сдалась и пошла на медицину.
У меня закипела кровь. Я хотела выбежать, наорать, разбить чашку об стену. Но я сдержалась. Улыбнулась. Вышла на кухню, поцеловала маму в щёку и сказала:
— Всё хорошо, мамуль. Я подумаю над твоим предложением.
Она удивилась, но ничего не сказала.
Всю ночь я не спала. Писала картину. Эмоции лились на холст как будто сами — гнев, обида, отчаяние. К утру «Материнство» почти ожило. Я посмотрела на работу и подумала: это моё. Я не брошу.
И тут в комнату забежал Пират. Схватил зубами край холста, стянул с подрамника и — я не поверила своим глазам — навалил кучу прямо на центр нарисованной матери.
Я заорала. Прибежала мама. Увидела, рассмеялась и сказала:
— Ну вот, и Пират разбирается, чего стоит твоё искусство. Может, хватит уже малевать? Собирай документы, завтра едем в медицинский.
Она ушла на работу. Я осталась сидеть среди осколков своего холста.
Сначала я хотела собрать вещи и уйти к подруге. Потом поняла: это ничего не даст. Мама не поймёт. Собака останется. Проблема останется. Нужно было действовать хитро.
Я позвонила маме на работу. Сказала спокойным, ровным голосом:
— Мам, не волнуйся, я в порядке. Давай сегодня просто поговорим вечером. По-человечески. Ладно?
— Ладно, — удивилась она.
Я включила запись разговора на телефоне. Мы поболтали о погоде, о том, купить ли гречку, о планах на выходные. Мама говорила своим обычным голосом — чуть громким, командным, «учительским», как она сама его называла.
Вечером я ушла в свою комнату, установила программу для редактирования звука и вырезала из записи чистый голос мамы. Без моих слов. Без фонового шума. Получился звуковой ряд — мама говорит, мама командует, мама повышает голос.
Затем я взяла Пирата. Собака была умная — это я знала. Я включила запись. Пират насторожил уши, но ничего не сделал. Тогда я дала ему команду «голос» и показала вкусняшку. Он залаял. Я дала вкусняшку.
Потом я связала мамин голос с укусом. Включила запись, сказала «кусай» и легонько толкнула Пирата рукой к своей руке в толстой перчатке. Он цапнул. Я дала вкусняшку. Повторили раз десять. Собака понял: голос мамы из динамика — значит, можно кусать. И за это дают вкусняшку.
К маминому приходу с работы я провозилась три часа. Пират уже вовсю кидался на динамик при звуке «Лена, ты где?» Я выключила запись, спрятала телефон, села на диван с невинным видом.
Мама вошла, скинула пальто и сказала:
— Привет, мама, как дела?
(тихо так сказала: кусь)
Пират цапнул её за ногу. Не больно, но ощутимо. Мама охнула.
— Ой, что это с ним?
— Не знаю, — сказала я. — Нервы, наверное. Бывает.
Она посмеялась, погладила Пирата. Пёс прижал уши, но не укусил. Я поняла ошибку: я сама подала команду «кусай» в тот момент, когда мама вошла, и не убрала из голоса свою радость. Собака ориентировался не только на голос, но и на моё состояние.
В субботу я всё исправила. Ушла в комнату, закрыла дверь, включила запись маминого голоса и давала команду «кусай» холодно, без эмоций, как робот. Пират выполнял. Я давала вкусняшку. Мы повторяли это сто раз. Потом я убрала команду «кусай» — просто включала мамин голос, и Пират сам, без подсказки, кидался на динамик. За это я давала двойную порцию.
К вечеру собака реагировала на голос мамы из динамика как на сигнал к атаке.
Мама пришла с работы. Только открыла рот:
— Лена, ну что, подумала насчёт медицинского?
Пират зарычал и цапнул её за руку. Мама отдёрнула руку.
— Пират! Ты чего?
Она попыталась сказать что-то ещё. Пират снова цапнул. Она понизила голос до шёпота:
— Что с собакой?
Пират остановился. Посмотрел на неё, вильнул хвостом. Я замерла. Он не реагировал на тихий голос. Только на громкий. Только на «учительский».
Я усмехнулась про себя. Урок номер два: будем приучать к понижению голоса тоже.
В воскресенье я добавила в тренировку новый элемент: включала мамин голос на разной громкости, и Пират получал вкусняшку только если кусал динамик при громком звуке. При тихом — нет. Через несколько часов собака научилась различать: громко — опасность, тихо — мир.
К вечеру мама пришла уставшая. Я встретила её с улыбкой. Она сказала обычным голосом:
— Лена, я купила твой любимый хлеб.
Пират цапнул её за икру. Она ойкнула, понизила голос до шёпота:
— Пират, фу.
Пёс сел и вильнул хвостом. Мама попыталась снова заговорить нормально — и снова получила цапок. Она начала злиться, повысила голос — получила три цапка подряд. Пират не больно, но настойчиво хватал её за руки, за ноги, даже за подол халата.
Мама в итоге забилась в угол и общалась со мной только шёпотом. Она звонила подруге Надежде Ивановне и говорила чуть слышно:
— Надя, я не могу громко, собака кусается… Что? Нет, я не пьяная… Да что ты орёшь? Ты меня пугаешь!
Из трубки раздалось:
— Люба, ты чего шепчешь? У тебя всё нормально? Ты заболела? Да говори громче, я не слышу!
— Не могу, укусит!
— Кто укусит?!
— Собака!
— Какая собака? Твой Пират? Он же ласковый!
— Был ласковый. А теперь кусается, когда я громко говорю!
— Люба, ты бредишь. Я вызываю скорую.
— Не надо скорую! Я нормальная!
— Тогда говори громко!
Мама попыталась повысить голос — Пират тут же цапнул её за тапок. Она взвизгнула и снова перешла на шёпот. Я сидела на кухне, пила чай и делала вид, что читаю книгу. На самом деле я слушала этот цирк и тихо умирала от смеха.
В понедельник мама сдалась.
Она пришла с работы, села напротив меня, сложила руки на коленях и сказала шёпотом:
— Лена, давай поговорим.
— Давай, — ответила я нормальным голосом.
— Только ты говори, а я буду слушать. Потому что если я начну говорить, этот пёс…
Пират, услышав её голос, даже шёпотом, насторожился, но не укусил — я уже дала ему команду «место» и вкусняшку. Он лежал в углу и жевал кость.
— Мам, — сказала я. — Я знаю про корм в сапоге. И про то, что ты научила Пирата гадить в мои вещи.
Она побледнела.
— Я… я не…
— Не ври. Я не злюсь. Я просто хочу понять: зачем?
Мама молчала долго. Потом заплакала. Тихо, беззвучно, как умеют плакать только старые женщины, которые всю жизнь держали лицо.
— Ленка, я дура, — прошептала она. — Я испугалась. Ты рисуешь эти свои картины, я в них ничего не понимаю. А вдруг ты пропадёшь? Вдруг денег не будет? Вдруг я умру, а ты останешься ни с чем? Я хотела, чтобы у тебя была нормальная профессия. Чтобы ты всегда могла прокормить себя. Я же тебя люблю. Просто по-своему. Глупо. По-собачьи даже.
Я взяла её за руку.
— Мам, я не пропаду. Мои картины покупают. Я уже продала три работы в этом году. И если я захочу, я могу пойти на курсы, получить дополнительную профессию. Не медика. А что-то серьёзное, что я сама выберу. Договорились?
— Договорились, — выдохнула она.
— И больше никаких ультиматумов. И никакой дрессировки собак без моего ведома.
— А что с Пиратом теперь делать? — спросила она, кивнув на пса. — Он же меня теперь за каждое слово кусает.
— Отнесём к кинологу. Перевоспитаем.
Через неделю мы сидели в кабинете специалиста по поведению собак — высокого мужчины с бородой и с дипломом на стене. Пират сидел между нами, настороженно поглядывая на маму.
— Какие проблемы? — спросил кинолог.
Я молча сняла левый туфель и поставила перед собакой. Пират, не моргнув глазом, поднял лапу и сделал своё дело. Прямо на паркет в кабинете.
Кинолог поднял брови.
— Интересно. Дальше.
Мама открыла рот и сказала:
— Здравствуйте, мы по поводу…
Пират цапнул её за руку. Не больно, но привычно. Мама ойкнула и замолчала.
Кинолог посмотрел на нас, потом на собаку, потом снова на нас. И расхохотался. Громко, от души, так, что стёкла зазвенели.
— Объясните, — сказал он, вытирая слёзы. — Я таких случаев за двадцать лет не видел.
Мама и я переглянулись. Улыбнулись. И сказали в один голос:
— Неее.
Пират тут же цапнул маму за ногу.
Кинолог хохотал ещё минут пять. Потом взял себя в руки, достал блокнот и сказал:
— Ну что ж, давайте перевоспитывать вашего диверсанта. Только придётся обеим участвовать.
— Мы готовы, — сказала я.
— А мне можно будет снова говорить громко? — спросила мама шёпотом.
— Обязательно, — сказал кинолог. — Но не раньше, чем через месяц. И без командных ноток.
Мама вздохнула. Пират вильнул хвостом.
Мы вышли от кинолога уже почти под вечер. Мама молчала. Я молчала. Пират бежал впереди, гордый собой.
— Лен, — прошептала мама.
— Что?
— Ты хорошая художница. Я просто дура.
— Знаю, — сказала я. — Иди, купи мне мороженого.
Она пошла. Громко, в полный голос, она уже не могла. Но это было временно.
А моя новая картина — та самая, с лицом матери, на которое Пират навалил кучу — висит теперь в моей комнате. Я её не выбросила. Это напоминание о том, что даже из дурно пахнущей ситуации можно сделать искусство. И что мамы — они любят как умеют. Иногда через собак.