— Ты что, опять ему суешь? Мама, я тебя спрашиваю, ты совсем рассудок потеряла? — Катя стояла в дверях тесной кухни, глядя, как Зинаида Петровна судорожно пытается спрятать под клеенку смятый конверт. — Я же видела! Не смей врать мне в глаза!
Мать замерла, ее плечи поникли, а пальцы, исколотые и грубые от многолетнего труда, продолжали суетливо разглаживать край старой скатерти.
На кухне пахло вареной капустой и дешевыми лекарствами — тот самый запах бедности, который Катя пыталась выветрить из своей жизни годами, вкалывая на двух работах.
— Катенька, ну что ты сразу кричишь… — голос матери задрожал, стал тонким и жалобным. — Игорю сейчас очень трудно. У него там… обстоятельства. Он же обещал вернуть. Прямо с первой прибыли и вернет.
— С какой прибыли, мама?! — Катя прошла вглубь кухни и с грохотом поставила на стол пакет с продуктами. — С прибыли от сидения на диване? Или от его бесконечных «бизнес-планов», которые заканчиваются тем, что мы с отцом выкупаем его телефон из ломбарда?
Ему тридцать лет! Тридцать! А ты ему пенсию отдаешь! Свою и папину!
— Не всю, Катя, не всю… — Зинаида Петровна наконец подняла глаза, в которых застыла привычная покорность. — Мы себе оставили. На хлеб хватит. А Игорю нужно было срочно долг закрыть. Там люди серьезные, угрожали…
— Какие люди, мама? Такие же бездельники, как и он? — Катя сорвала клеенку со стола, обнажив тот самый конверт. — Здесь семь тысяч. Это папины деньги на лекарства от давления.
Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты его уб..ваешь ради этого лоб..от..ряса!
— Не смей так про брата! — вдруг вскинулась мать, и в ее голосе прорезалась неожиданная сталь. — Он не лоб...от..ряс. Он ищет себя. Ему просто не везет.
В наше время молодым трудно пробиться без связей. Ты-то у нас сильная, ты все сама, а он… он нежный. У него душа другая.
— Ах, нежная душа! — Катя всплеснула руками. — А у меня, значит, вместо души — калькулятор?
Я, значит, должна в семь утра вскакивать, по электричкам мотаться, чтобы привезти вам нормальной еды, пока этот «нежный» до обеда дрыхнет?
В этот момент дверь в прихожую хлопнула, и в коридоре послышалось бодрое насвистывание.
Через секунду на кухню зашел Игорь — гладко выбритый, в модных джинсах, которые явно стоили дороже, чем весь продуктовый набор в пакете Кати. От него пахло дорогим парфюмом и свежим кофе.
— О, сестренка приехала! — Игорь широко улыбнулся, будто не замечая грозовой атмосферы. — Привет, Катюх. А чего это у нас тут скан..дал в благородном семействе? Опять дебет с кредитом не сходится?
— Где деньги, Игорь? — Катя развернулась к нему, не скрывая презрения. — Мама тебе пенсию приготовила. Совесть не жмет забирать последнее у стариков?
Игорь картинно вздохнул и оперся о косяк, скрестив руки на груди.
— Катя, ну ты как всегда. Все в одну кучу. Я у матери не забираю, я беру в долг. Это инвестиция в мое будущее. Сейчас один проект выгорит — я им не семь, а семьдесят тысяч принесу. Вместе с процентами.
— Какой проект? Опять ставки на спорт? Или перепродажа паленой косметики? — Катя сделала шаг к брату. — Отдай конверт, Игорь. Прямо сейчас. Эти деньги пойдут отцу на таблетки.
— Спокойно, Катюша, спокойно, — Игорь примирительно поднял ладони. — Во-первых, таблетки я сам куплю. Завтра.
А во-вторых… мама сама решила мне помочь. Она же мать, она понимает, что такое поддержка. А ты у нас всегда была как прокурор. Только обвинять и умеешь.
— Поддержка — это когда человек падает, а не когда он жирует за чужой счет! — выкрикнула Катя. — Посмотри на нее! Она в одном халате пятый год ходит! У нее зубы сыплются, потому что на врача денег нет! А ты… ты себе духи за пять тысяч покупаешь!
— Это для работы, — сухо отрезал Игорь, и его улыбка мгновенно погасла. — Мне нужно производить впечатление. В бизнесе встречают по одежке. Если я приду на встречу как оборванец, со мной никто дела иметь не будет.
— С тобой и так никто дела иметь не будет, потому что ты пустозвон! — Катя схватила конверт и прижала его к груди. — Все. Лавочка закрыта. Больше ни копейки ты отсюда не получишь. Я сама буду распоряжаться их деньгами. Карточки забираю себе.
— Ты не имеешь права! — Зинаида Петровна вскочила с табурета, ее лицо пошло красными пятнами. — Это наши деньги! Мы их заработали!
Отдай сейчас же! Игорю нужнее! У него долг горит, ты понимаешь?! Ему окна вчера выбить обещали!
— Окна выбить? — Катя горько усмехнулась. — Ну пусть выбивают. Может, через разбитое окно в его голову хоть капля здравого смысла залетит. Мама, очнись! Ты его в могилу за собой тянешь своим баловством!
— Кать, ну серьезно, отдай бабки, — Игорь подошел ближе, и в его голосе послышалась угроза. — Не доводи до греха. Я все равно их возьму. Мать мне их дает добровольно. А ты тут никто. Гостья. Привезла колбасы — спасибо, иди домой к мужу.
— Не подходи ко мне, — Катя выставила локоть. — Попробуй только отобрать. Я завтра же напишу заявление в полицию о вымогательстве. И мне плевать, что ты мой брат. Ты пара...зит, Игорь. Ты просто пара...зит.
— Ах ты… — Игорь замахнулся, но в этот момент из комнаты послышался тяжелый, натужный кашель.
Все трое замерли. В дверях кухни появился Петр Иванович, отец Кати. Он был в старой байковой пижаме, осунувшийся, с бледным лицом. Он держался за стену, тяжело дыша.
— Опять кричите? — тихо спросил он, и его голос был похож на шелест сухой травы. — Катя, дочка, приехала… А что за шум?
— Папа, иди ляг, тебе нельзя вставать! — Катя бросилась к нему, пытаясь подставить плечо.
— Да я полежал… — отец сел на край стула, потирая грудь. — Зина, что ты там про окна говорила? Опять Игорек в историю влип?
— Да нет, Петя, это Катя все преувеличивает… — затараторила мать, пряча взгляд. — Просто небольшие временные трудности. Все хорошо будет.
— Хорошо? — Петр Иванович посмотрел на сына. — Игорь, ты когда работу найдешь? Настоящую. Чтобы в восемь ушел, в шесть пришел. Чтобы зарплата была, а не «проценты от проектов».
— Бать, ну ты же знаешь, на заводе сейчас копейки платят, — Игорь скривился, как от зубной боли. — Я не для того институт заканчивал, чтобы гайки крутить. У меня голова на другое заточена.
— Видно, плохо заточена, — вздохнул отец. — Раз ты у матери из рук последние гроши вырываешь. Катя, отдай ему.
Катя застыла, не веря своим ушам.
— Папа, ты что говоришь? Это же твои деньги на лекарства! У тебя давление под двести вчера было!
— Отдай, — повторил отец, и в его глазах отразилась такая бесконечная усталость, что Кате стало страшно. — Пусть берет. Лишь бы не орали. Сил нет слушать это каждый раз. Я как-нибудь дотяну. Травки попью…
— Не отдавай! — крикнула Катя, но мать уже выхватила конверт из ее рук.
— Вот, Игорек, бери, — Зинаида Петровна быстро сунула деньги сыну в карман. — Иди скорее, закрой свой долг.
Игорь кивнул, бросил на Катьку торжествующий взгляд и, не сказав ни слова отцу, выскочил из кухни. Через секунду входная дверь захлопнулась.
Катя бессильно опустилась на табурет. У нее было ощущение, что ее облили помоями. Она посмотрела на мать, которая как ни в чем не бывало принялась разбирать пакет с продуктами, и на отца, который прикрыл глаза, тяжело привалившись к стене.
— Зачем вы это делаете? — прошептала она.
— Катя, ты молодая, ты не понимаешь, — Зинаида Петровна вытаскивала из пакета банку консервов. — Семья — это когда все за одного. Он наш сын. Наша кр...вь. Как мы можем от него отвернуться?
— А я? Я не ваша кр...вь? — Катя подняла голову, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Почему я должна пахать за двоих, а он — только потреблять?
Почему мой ребенок не видит новой одежды, потому что я половину зарплаты везу вам, зная, что вы голодаете? А вы все это скармливаете ему!
— Ну, ты же у нас богатая, — мать пожала плечами. — У тебя муж зарабатывает. А Игорек — он один. Ему опоры нет.
— У меня муж работает на стройке в три смены! — выкрикнула Катя. — Он спину сорвал, чтобы мы могли на море дочку вывезти!
А я эти деньги… я их вам везу! Потому что совести нет смотреть, как вы на пустой картошке сидите!
— Мы тебя не просим, Катя, — холодно сказала мать. — Ты сама возишь. Это твое решение. А Игорь… он наш крест. Мы его до конца нести будем.
Отец молчал. Он только глубже втянул голову в плечи. Казалось, он уже не здесь, он где-то в другом измерении, где нет долгов, криков и этого бесконечного, удушливого чувства вины.
Катя встала. Она поняла, что говорить здесь больше не о чем. Это была не просто слепая материнская любовь — это была какая-то извращенная форма зависимости, где Игорь был наркотиком, а родители — добровольными жертвами.
— Значит так, — Катя взяла свою сумочку. — Раз вы решили, что Игорь важнее вашего здоровья и моей дочки — живите как знаете.
Я больше не привезу ни копейки. И продукты возить не буду. Посмотрим, как ваша «инвестиция» будет кормить вас через неделю, когда закончатся эти макароны.
— Ой, испугала! — мать скрестила руки на груди. — Проживем как-нибудь. Не пропадем. Небось, сердце-то у тебя не каменное, прибежишь еще.
— Не прибегу, мама, — Катя твердо посмотрела на мать. — В этот раз — не прибегу. Я выбираю свою семью. Настоящую. Где люди ценят друг друга, а не сосут кр...вь.
Она вышла из квартиры, не оглядываясь. На лестничной площадке она остановилась и долго дышала, пытаясь унять дрожь в руках.
Внизу, у подъезда, она увидела Игоря. Он стоял у серебристой иномарки, которая явно принадлежала не ему, и весело болтал с каким-то парнем. В руках у него был стаканчик с кофе из дорогой кофейни.
Увидев сестру, Игорь махнул ей рукой.
— Пока, Кать! Не злись! Жизнь — она такая, полосатая!
Катя не ответила. Она села в свою старую «Ладу», завела двигатель и нажала на газ. В зеркале заднего вида она видела, как Игорь садится в машину к приятелю, и как занавеска в окне на втором этаже дергается — мать провожала своего любимчика взглядом, полным нежности и тревоги.
В тот вечер Катя впервые за долгое время не стала ничего готовить. Она просто сидела в темноте на своей кухне и слушала, как муж в соседней комнате играет с дочкой.
Внутри у нее что-то окончательно оборвалось. Она поняла: спасать там некого. Те, кто хотят утонуть, всегда тянут за собой того, кто протягивает руку.
А в старой квартире на окраине Зинаида Петровна бережно укладывала мужа в постель.
— Ничего, Петенька, — шептала она. — Прорвемся. Главное, Игорьку помогли. Он у нас талантливый, он еще всем покажет.
А Катька… Катька перебесится и вернется. Куда она денется, она же дочь.
Она не знала, что в этот раз механизм разрушения, который они так долго подпитывали своей «добротой», запущен окончательно.
И что следующая встреча с дочерью произойдет при обстоятельствах, которые уже невозможно будет исправить никакими деньгами и никакими запоздалыми извинениями.
***
— Ты понимаешь, что завтра нас придут выселять? Не Катьку твою, не Игоря, а нас с тобой на помойку выкинут! — голос Петра Ивановича сорвался на хрип, он зашелся в тяжелом кашле, прижимая к губам застиранный платок. — Ты что подписала, Зина? Ты хоть читала, что в той бумаге было, когда этот твой «бизнесмен» подсовывал?
Зинаида Петровна сидела на табурете, втянув голову в плечи. Она казалась еще меньше, чем месяц назад.
На кухонном столе лежала яркая глянцевая листовка микрофинансовой организации и уведомление о задолженности, напечатанное на пугающе дешевой серой бумаге.
— Петя, ну он же клялся… Говорил, на неделю всего, перехватиться, пока товар на таможне стоит, — прошептала она, не поднимая глаз. — Сказал, что если не заплатит вовремя, его в тюрьму посадят. Ты же не хочешь, чтобы сына посадили?
— В тюрьму за что? За то, что он бездельник?! — Петр Иванович ударил ладонью по столу, листовка взлетела и плавно опустилась на пол. — Он нас в могилу загонит раньше, чем его посадят!
Сорок тысяч, Зина! Сорок тысяч под дикий процент! Где мы их возьмем? У нас пенсия через две недели, а в холодильнике — половина луковицы и пачка соли!
В этот момент в замке повернулся ключ. Дверь открылась, и в коридор ввалился Игорь. Он был навеселе, в руках держал пакет из фастфуда, от которого на всю квартиру потянуло жареной картошкой.
— О, предки, привет! Чего такие кислые? Опять поминки по несбывшимся надеждам устраиваете? — Игорь прошел на кухню, не разуваясь, оставляя за собой грязные следы. — Бать, ты чего разошелся? Слышно даже в подъезде.
— Иди сюда, делец, — Петр Иванович указал пальцем на уведомление. — Объясни матери, почему ей коллекторы звонят и матом кроют. Объясни, почему мы должны банку больше, чем стоит этот дом?
Игорь мазнул взглядом по бумаге и пренебрежительно хмыкнул, доставая из пакета бургер.
— А, это… Да расслабьтесь вы. Ошибка системы. Я завтра заеду к ним, все порешаю. Там пацаны знакомые сидят, они просто страху нагоняют для порядка.
— Завтра? — на кухню, хлопнув дверью, вошла Катя. Она выглядела уставшей, под глазами залегли темные круги, в руках — тяжелая сумка. — Завтра не наступит, Игорь. Потому что сегодня я позвонила в эту контору.
Знаешь, что мне сказали? Что ты уже трижды продлевал этот заем, и сумма выросла до ста двадцати тысяч. Откуда взялись сто двадцать тысяч, если мама подписывала на сорок?
Зинаида Петровна охнула и прижала руки к лицу.
— Сколько?! Сто двадцать?! Игорь, ты же говорил… ты говорил, что все под контролем!
— Кать, ты чего лезешь не в свое дело? — Игорь обернулся к сестре, продолжая жевать. — Тебя кто просил в мои дела нос совать? Ты же сказала — «я больше ни копейки не дам». Вот и не давай. Иди мимо. Мы тут сами разберемся.
— Сами? — Катя бросила сумку на пол, из нее посыпались какие-то папки. — Вы уже «сами» разобрались! Мама заложила свои золотые сережки, которые ей бабушка дарила? Где они, Игорь? Я видела ее пустую шкатулку.
— Я их не воровал! — выкрикнул Игорь, и его лицо мгновенно налилось багровым цветом. — Мама сама дала! Она видела, что мне нужно! Это была временная мера!
— Временная мера — это когда ты на работу устраиваешься! — Катя шагнула к брату. — А это — мародерство. Ты обчищаешь собственных родителей, которые еле ходят.
Ты посмотри на отца! Он за месяц похудел на пять килограммов, потому что мама все самое лучшее тебе в контейнеры складывает, а он на пустом чае сидит!
— Катенька, не надо… — всхлипнула Зинаида Петровна. — Игорек скоро все вернет. Он же пытается. Вот, проект у него с машинами…
— Какой проект, мама?! — Катя развернулась к матери. — Он эти деньги прокутил в клубах! Я видела его фотографии в соцсетях. Шампанское, девицы, кальян…
А вы здесь свет экономите! Мама, очнись! Твой «талантливый мальчик» — обычный пара...зит. И он вас сожрет.
— Да что ты понимаешь в жизни?! — Игорь отбросил бургер на стол. — Ты сидишь в своей конторе с девяти до шести, получаешь свою жалкую копейку и считаешь себя героиней? Я хочу большего! Я не хочу гн...ить как вы! Мне нужны возможности!
— Возможности за чужой счет? — Катя горько усмехнулась. — Знаешь, Игорь, я сегодня подала заявление в банк. О признании мамы и папы недееспособными в финансовом плане. Чтобы ни один банк, ни одна шарашкина контора не выдала им ни рубля без моего согласия.
В кухне воцарилась мертвая тишина. Даже Петр Иванович перестал кашлять и с удивлением посмотрел на дочь.
— Ты что сделала? — прошептала мать. — Ты… ты хочешь нас в д...раки записать? Перед всем городом опозорить?
— Это не позор, мама. Это защита, — твердо ответила Катя. — Раз вы не можете сказать «нет» этому человеку, значит, за вас это скажет закон.
— Ты ..янь, Катька! — Игорь бросился к сестре, замахиваясь. — Ты все рушишь! Мне завтра нужно было еще пятьдесят тысяч вытащить, чтобы схему закрыть! Ты понимаешь, что ты меня под нож подставила?!
— Под нож? — Катя даже не шелохнулась. — Ну и пусть. Может, тогда ты поймешь, что деньги не из воздуха берутся.
— Уйди отсюда! — Зинаида Петровна вдруг вскочила и толкнула Катю в плечо. — Уходи! Ты нам не дочь больше!
Как ты могла так поступить с братом? Ты же знаешь, какой он ранимый! Ты хочешь его погубить из-за каких-то бумажек?
— Ранимый? — Катя смотрела на мать с ужасом. — Мама, он тебя грабит! Он папу в гроб загоняет! Неужели ты этого не видишь?
— Я вижу, что ты завидуешь! — кричала мать, заходясь в истерике. — Ты всегда ему завидовала! Потому что он красивый, потому что его все любят, а ты… ты сухарь! Вечно с кислым лицом, вечно попрекаешь каждым куском! Уходи! Мы сами справимся!
— Хорошо, — Катя медленно подняла сумку. — Справляйтесь. Но имей в виду, мама: по долгу в сто двадцать тысяч будут приходить к вам. И я не помогу. Ни рублем. Ни советом. Ни адвокатом.
Она вышла из кухни. В коридоре она наткнулась на отца. Петр Иванович стоял, прислонившись к косяку, и в его глазах стояли слезы.
— Дочка… — прошептал он. — Прости нас.
— За что, пап?
— За то, что мы его таким сделали. Зина его с детства в ... целовала, каждый каприз исполняла. А я молчал. Думал — перерастет. Не перерос.
— Папа, поедем со мной? — Катя схватила его за руку. — У нас есть место. Переживешь это время у нас, подлечим тебя.
Отец посмотрел в сторону кухни, откуда доносились причитания матери: «Игорек, деточка, не слушай ее, мы что-нибудь придумаем, я у соседки займу…»
— Не могу я, Кать, — вздохнул отец. — Она ж без меня совсем пропадет. Он ее до нитки обберет и на улицу выставит, если меня рядом не будет. Я хоть как-то сдерживаю… иногда. Иди, дочка. Живи своей жизнью. Нас уже не спасти.
Катя вышла на улицу. Она села в машину и разрыдалась. Громко, в голос, колотя кулаками по рулю. Ей было жаль отца, жаль мать, но больше всего ей было жаль ту маленькую девочку, которой когда-то говорили: «Катя, потерпи, Игорю нужнее, он же маленький».
Маленький Игорь вырос в огромного хищника, который не знал жалости.
Через два дня Кате позвонили. Это была соседка, тетя Валя.
— Кать, приедь, — голос женщины дрожал. — Тут у вас такое творится… Вчера какие-то люди в черных куртках приходили, дверь матери твоей краской облили.
Зинаида бегает по подъезду, у всех деньги просит, а Игорь твой… Игорь машину какую-то купил. Старую, битую, но гоняет на ней как сумасшедший.
— Какую машину, тетя Валя? На что он ее купил?
— Говорят, мать твою уговорил телевизор новый продать и холодильник, что ты им на юбилей дарила. Сказал — это для бизнеса нужно, курьером будет работать.
Кать, приедь, отец-то твой совсем плох, вчера скорую вызывали, да он от госпитализации отказался…
Катя сжала телефон так, что затрещал пластик.
— Нет, тетя Валя. Я не приеду. Я больше не играю в эти игры.
Она отключила телефон, но через минуту пришло сообщение от матери. Одно короткое предложение, от которого у Кати похолодело внутри: «Игорь разбился на машине. Нужны деньги на операцию. Если не дашь — ты уб...йца».
Катя сидела в офисе, глядя в окно на серые крыши города. Коллеги проходили мимо, смеялись, обсуждали планы на выходные. А у нее в кармане вибрировал телефон — мать звонила уже десятый раз.
«Ты уб...йца», — пульсировало в голове.
Она знала эту тактику. Манипуляция, возведенная в абсолют. Но где-то в глубине души зашевелился тот самый червячок вины, которого так тщательно выращивали в ней родители все эти годы.
Она встала, накинула пальто и пошла к выходу. Она не знала, куда едет — в больницу или домой к родителям. Но она знала одно: этот круг никогда не разорвется, пока кто-то один не упадет замертво. И, судя по всему, этим кем-то скоро станет она сама.
Приехав в больницу, она увидела мать в коридоре. Зинаида Петровна сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом стоял врач, потирая переносицу.
— Где он? — коротко спросила Катя.
— В операционной, — мать вскинула на нее глаза, полные безумной надежды. — Катенька! Приехала! Ты дашь деньги? Врач сказал, там сложная сочетанная травма, нужны какие-то пластины, импланты… В больнице их нет, надо покупать!
— А как он разбился? — Катя повернулась к врачу.
— Не справился с управлением на высокой скорости, — сухо ответил хирург. — Врезался в столб. В машине нашли пустые бутылки. Счастье, что никого не сбил.
Катя посмотрела на мать.
— Он был пьян, мама. Пьян за рулем машины, которую купил на деньги от проданного холодильника. И ты снова просишь меня заплатить за его глупость?
— Он умирает! — закричала мать, вцепляясь в подол Катиного пальто. — Тебе что, жалко денег для брата?! Ты же человек! У тебя же есть сердце!
— У меня есть сердце, мама, — Катя медленно отцепила руки матери. — Но оно больше не принадлежит Игорю. Оно принадлежит моей дочке, которой я сегодня не куплю зимнюю обувь, если отдам эти деньги тебе.
— Я прокляну тебя! — взвизгнула Зинаида Петровна. — Если он не выживет, я на твой порог лягу и сд...охну! Ты никогда не будешь счастлива!
В этот момент двери операционной открылись. Вышел ассистент хирурга, его лицо было бледным.
— Родственники пациента? — спросил он.
Зинаида Петровна рванулась к нему.
— Что с моим сыночком?!
— Жить будет, — коротко бросил врач. — Но ходить, скорее всего, не сможет. Позвоночник сильно поврежден.
Мать рухнула на скамейку, завывая в голос. А Катя… Катя вдруг почувствовала странное, страшное облегчение.
Теперь Игорь не сможет бегать за новыми кредитами. Теперь он всегда будет дома. Под присмотром матери, которая так этого хотела.
— Вот и все, мама, — прошептала Катя. — Теперь он твой. Весь. Навсегда. Ты ведь этого хотела? Чтобы он никуда от тебя не делся? Поздравляю. Твоя молитва услышана.
Она развернулась и пошла к выходу. За ее спиной кричала мать, суетились медсестры, где-то вдалеке выла сирена скорой помощи.
Но Катя больше не слышала этого. Она вышла на свежий воздух и впервые за много лет глубоко, полной грудью, вдохнула запах свободы.
Дома ее ждал муж. Он обнял ее, ничего не спрашивая.
— Ты как? — только и спросил он.
— Я в порядке, — ответила Катя. — Давай закажем пиццу. И купим дочке те сапожки, о которых она мечтала. Завтра. Обязательно завтра.
А в больничной палате Игорь открыл глаза и посмотрел в потолок. Он еще не знал, что его «нежная душа» теперь заперта в неподвижном теле, а его единственным «бизнес-партнером» на всю оставшуюся жизнь стала мать, чья любовь оказалась страшнее любой тюрьмы.
— Ты хочешь, чтобы он заживо сгнил в этих пролежнях? Тебе жалко материнских рук, которые тебя выкормили? Или ты ждешь, когда я сама рядом с ним лягу, чтобы ты наконец почувствовала себя свободной? — Зинаида Петровна стояла посреди Катиной гостиной, размахивая засаленной бумажкой — списком лекарств и стоимостью реабилитационного курса.
Катя медленно поставила чашку с чаем на стол. Ее рука едва заметно дрожала. За окном шел обычный серый дождь, в соседней комнате дочка Настя делала уроки, а муж Борис еще не вернулся со смены.
Этот субботний вечер должен был быть мирным, но у матери были свои планы.
— Мама, ты пришла ко мне в дом, чтобы опять считать мои деньги? — Катя старалась говорить тихо, чтобы Настя не слышала очередного скан...дала. — Мы договаривались. Я оплатила сиделку на первый месяц. Я купила противопролежневый матрас. Я привезла запас пеленок. Что тебе еще нужно?
— Что нужно? — Зинаида Петровна всплеснула руками, и ее старое пальто смешно задралось на плечах. — Ему нужен массажист! Специальный, понимаешь? Который на дом приходит.
Один сеанс — три тысячи! А их надо двадцать! А еще те импланты, про которые врач говорил…
Ты же тогда в больнице отказалась платить, а теперь он мучается! Ноги сохнут, Катя! Он же мальчик совсем, ему тридцать лет, а он как коряга лежит!
— «Мальчик» сам выбрал свою судьбу, когда сел пьяным за руль, — Катя встала и подошла к окну. — И я не отказалась платить, мама. У меня просто нет таких денег.
Двести тысяч за пластины? Откуда? Из воздуха? Или мне нужно почку продать, чтобы Игорь снова мог бегать по барам?
— Не смей так говорить! — мать подскочила к ней, ее лицо исказилось от обиды. — Он не по барам бегал, он… он просто расслабился. У него депрессия была из-за твоих упреков! Ты его запилила, вот он и сорвался. Ты виновата в этом не меньше, чем тот столб!
Катя обернулась и посмотрела на мать с такой горькой иронией, что та на секунду замолчала.
— То есть это я наливала ему во..дку? Я сажала его в машину? Мама, твоя логика — это бездна. Ты готова обвинить весь мир, лишь бы твой Игорек остался святым мучеником.
Но правда в том, что он — инвалид по собственной глупости. И теперь ты требуешь, чтобы я положила жизнь своей семьи на алтарь его «реабилитации».
— Семьи? — Зинаида Петровна презрительно обвела взглядом комнату. — У тебя все хорошо. Борис твой пашет, ты не на паперти стоишь. У вас машина есть! Продайте ее! Зачем вам две машины в семье?
— У нас одна машина, мама. Старая «Лада», на которой Борис возит материалы на объекты. Если мы ее продадим, он потеряет работу. Ты этого хочешь? Чтобы мы все пошли по миру, лишь бы у Игоря был личный массажист?
— Да что ты заладила: работа, работа… — мать опустилась на диван, ее голос перешел в привычный жалобный плач. — А как мне быть? Отец твой совсем слег. Кашляет кр...вью, а к врачу не идет — говорит, денег нет.
Все, что ты даешь, на Игоря уходит. Мы на одной крупе сидим, Катя. Я вчера у соседки хлеб в долг брала. Тебе не стыдно?
— Стыдно, мама. Мне очень стыдно за вас, — Катя почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Я даю вам достаточно денег на продукты и лекарства для папы. Но ты же их не на папу тратишь.
Ты их тратишь на «чудодейственные» бады для Игоря, которые ему впаривают какие-то шарлатаны из интернета. Я видела эти банки у вас на подоконнике. Десять тысяч за флакон с травой!
— Это не трава! Это вытяжка из каких-то редких кореньев! — Зинаида Петровна вскинула голову. — Мне женщина в очереди сказала, у нее сын после такого встал и пошел через месяц!
— Мама, у него перелом позвоночника со смещением! — Катя почти закричала, забыв об осторожности. — Никакие коренья не срастят нервные окончания! Ему нужна ЛФК и время, а не магические эликсиры за твою пенсию! Ты убиваешь отца, лишая его лекарств ради этих сказок!
— Ты просто не веришь в чудо, — прошептала мать, вытирая глаза краем платка. — Ты всегда была черствой.
В детстве, помнишь, когда Игорек коленку разбил, ты не пожалела его, а сказала: «сам виноват, не надо было прыгать». У тебя сердца нет, Катя. Только цифры в голове.
— Потому что если бы у меня не было цифр в голове, мы бы уже все под мостом жили, — отрезала Катя. — Значит так. Я завтра приеду к вам. Сама куплю папе таблетки и сама проверю холодильник. Денег на руки я тебе больше не дам. Ни копейки.
— Ты не смеешь! — Зинаида Петровна вскочила. — Ты не имеешь права распоряжаться моими деньгами!
— Имею, мама. Потому что это мои деньги. Которые я отрываю от своего ребенка. И раз ты не умеешь ими распоряжаться, это буду делать я.
Мать еще долго что-то выкрикивала, проклинала Катю, называла ее «и...родовой душой», но Катя уже не слушала. Она просто открыла дверь и стояла, пока мать не вышла в подъезд, продолжая бормотать проклятия.
На следующий день Катя поехала к родителям. В квартире стоял тяжелый запах немытого тела, лекарств и прогорклого жира. Петр Иванович лежал в большой комнате, отвернувшись к стене. Он даже не повернулся, когда дочь вошла.
— Пап, привет. Я привезла тебе лекарства. Давай выпьем? — Катя присела на край кровати.
— Оставь на тумбочке, Кать… — прохрипел отец. — Не трать силы. Все равно мать их заберет и в аптеку сдаст, чтобы Игорю на массаж хватило.
— Не заберет. Я теперь сама буду следить.
Из маленькой комнаты донесся капризный голос Игоря:
— Мама! Мама, принеси пить! И где мой планшет? Почему интернет опять тормозит? Ты оплатила?
Катя зашла в комнату брата. Игорь лежал на спине, обложенный подушками. Он раздобрел, лицо стало одутловатым, глаза — злыми. Увидев сестру, он поморщился.
— А, явилась, святоша. Привезла подачки?
— Я привезла пеленки и еду, Игорь. А планшет подождет.
— В смысле подождет? — Игорь попытался приподняться, но только бессильно дернулся. — Ты знаешь, как мне тут скучно? Я в четырех стенах заперт! Это единственная моя связь с миром! Ты хочешь, чтобы я совсем с ума сошел?
— Я хочу, чтобы ты перестал сосать кр...вь из родителей, — Катя подошла к его кровати. — Посмотри на отца. Он умирает, Игорь. По-настоящему. Ему нужны обследования, нужно питание. А ты требуешь безлимитный интернет и новый планшет?
— А я не умираю? — закричал Игорь, и на его шее вздулись вены. — Я овощ! Я кусок мяса, который даже в туалет сам сходить не может! Ты понимаешь, каково мне?
Тебе легко рассуждать, ты ходишь, ты дышишь, ты живешь! А я… я в а..ду! И вы все мне должны! Должны за то, что у вас все нормально, а у меня — вот это!
— Мы тебе ничего не должны, — тихо сказала Катя. — Ты сам загнал себя в этот а..д. И если ты не начнешь хотя бы немного ценить то, что мать для тебя делает, ты останешься совсем один. Потому что у меня терпение кончилось.
— Да пошла ты! — Игорь швырнул в нее подушку, но она не долетела, упав на пол. — Уходи! Слышишь? Видеть тебя не хочу! Мама! Уведи ее! Она мне нервы портит!
Зинаида Петровна прибежала из кухни, отталкивая Катю.
— Игорек, деточка, успокойся! Тебе нельзя волноваться, давление поднимется! Катя, уйди, ты же видишь — ему плохо!
Катя вышла на кухню и открыла холодильник. Там было пусто. Две сморщенные моркови, пустая банка из-под майонеза и кастрюля с какой-то серой кашей.
— Мама, где мясо, которое я привозила в среду? — спросила Катя, оборачиваясь.
Зинаида Петровна, суетившаяся у раковины, замерла.
— Ну… Игорьку захотелось деликатесов. Я продала то мясо соседке, а ему купила икры. Немножко, баночку всего. Ему же нужны витамины, Катенька. Доктор сказал — питание должно быть полноценным.
— Икра вместо пяти килограммов говядины, которой хватило бы всей семье на неделю? — Катя закрыла глаза, чувствуя, как внутри все каменеет. — Мама, ты безумна. Ты просто безумна.
— Я мать! — Зинаида Петровна ударила кулаком по столу. — И я буду кормить своего ребенка тем, что он просит! Если ты не даешь денег, я буду крутиться сама! Я квартиру заложу, если надо будет!
— Что ты сделала? — Катя медленно опустилась на стул.
— Пока ничего… — мать отвела взгляд. — Но ко мне приходили люди. Сказали, есть такие программы… Обратная ипотека или как-то так.
Можно получать деньги каждый месяц, а квартира потом им отойдет. Игорьку на лечение хватит, и на операцию в Германии…
— Мама, это мошенники! — Катя вскочила, хватая мать за плечи. — Тебя выкинут на улицу через месяц! Какая Германия? Какие программы? Ты подпишешь бумаги и окажешься в доме престарелых, а отец — в хосписе! Ты понимаешь это?
— Не кричи на меня! — мать вырвалась. — Ты просто боишься наследства лишиться! Вот и вся твоя забота! Тебе квартирка нужна, а на брата плевать! А я его спасу! Слышишь? Спасу без твоей помощи!
Катя поняла, что это финал. Логика, здравый смысл, мольбы — ничего больше не работало. Перед ней была женщина, которая ради призрачной надежды на исцеление своего кумира была готова сжечь все здание своей жизни.
— Если ты это сделаешь, — Катя заговорила очень спокойным, ледяным тоном, — я больше никогда не переступлю этот порог. И Настю ты больше не увидишь. Я не позволю тебе приближаться к моей семье.
Ты сделала свой выбор, мама. Твой сын — это твоя вселенная. Но помни: когда квартира станет чужой, Игорь не будет тебя жалеть. Он первый тебя и выгонит, если ему пообещают новый планшет.
Она вышла из квартиры, не оборачиваясь на крики матери. В подъезде она столкнулась с мужчиной в дешевом костюме, который внимательно изучал номера квартир.
— Вы к кому? — спросила Катя.
— В тридцать вторую, — ответил он, вежливо улыбаясь. — У нас назначена встреча с Зинаидой Петровной. Юридические консультации по недвижимости.
Катя посмотрела на него, потом на закрытую дверь своей семьи. У нее была секунда, чтобы вмешаться. Чтобы вырвать портфель из рук этого стервятника, чтобы вызвать полицию, чтобы запереть мать в комнате. Но она только поправила сумку на плече.
— Проходите, — сказала она. — Вас там очень ждут.
Она спустилась вниз и села в машину. Борис ждал ее, куря у подъезда.
— Ну что? Опять скан...дал? — спросил он, туша сигарету.
— Нет, Боря. В этот раз — тишина. Поехали домой. Нам нужно решить, куда мы поедем летом. Настя очень хотела в горы.
— А как же они? — Борис кивнул на окна второго этажа.
— А их больше нет, Боря. Для нас — больше нет.
Она нажала на газ, и машина плавно тронулась с места. Катя не смотрела в зеркало заднего вида. Она знала, что за этим поворотом начинается ее новая жизнь, в которой нет места токсичной любви, вечному долгу и человеку, который даже в инвалидной коляске умудрялся попирать ногами всех, кто его любил.
А в квартире номер тридцать два Зинаида Петровна уже наливала чай вежливому мужчине в костюме, доставая из шкафа документы на право собственности. Игорь в своей комнате громко требовал пить, а Петр Иванович тихо плакал, уткнувшись в старую подушку, понимая, что сегодня они подписали себе смертный приговор.
***
— Вы не имеете права! Это мой дом! Я здесь детей вырастила, я здесь сорок лет каждый плинтус своей рукой мыла!
Убирайте свои руки от моего серванта! — голос Зинаиды Петровны превратился в надрывный, старческий хрип.
Она вцепилась в полированную дверцу старого чешского шкафа, и ее костлявые пальцы белели от напряжения.
— Гражданка, успокойтесь. У нас на руках решение суда и исполнительный лист. Квартира реализована в счет погашения задолженности.
Вот новый владелец, — рослый мужчина в форменной куртке судебного пристава равнодушно кивнул на молодого человека в кожаном пиджаке, который с брезгливым видом осматривал обшарпанные стены прихожей.
— Какой владелец?! — Зинаида Петровна зашлась в кашле. — Тот человек, Глеб Сергеевич, он обещал… Он говорил, это просто формальность! Что мы будем жить тут до конца дней, и нам еще приплачивать будут за «обратную ипотеку»!
— Глеб Сергеевич ваш — мошенник, он в федеральном розыске, — бросил пристав, листая папку. — А договор вы подписали настоящий. Купли-продажи с правом пожизненного проживания, которое аннулируется при задолженности по коммунальным платежам более трех месяцев. А вы ни копейки не платили полгода. Все, выселение. Ребят, выносим кресло.
В дверях комнаты показался Игорь. Его выкатили на старой инвалидной коляске. Лицо его было серым, небритым, а в глазах горела привычная, тлеющая ярость.
— Слышь, командир, ты полегче, — прохрипел Игорь. — Ты видишь, я инвалид первой группы. Ты куда меня выкинешь? На асфальт? Я на тебя жалобу напишу президенту! Вы за это ответите!
— Хоть Папе Римскому пишите, — пристав даже не посмотрел в его сторону. — Грузчики, забирайте мебель. У нас еще три адреса сегодня.
В этот момент в квартиру вбежала Катя. Она была без пальто, в одном свитере, волосы растрепались от бега. Она увидела распахнутую дверь, чужих людей, выносящих коробки с вещами, и мать, бьющуюся в истерике у серванта.
— Что происходит? — Катя остановилась, тяжело дыша. — Мама! Папа где?
— Катенька! — Зинаида Петровна бросилась к дочери, вцепляясь в ее рукава. — Спаси нас! Они нас уб...вают! Они говорят, что квартира не наша! Скажи им, Катя! Ты же умная, ты все знаешь!
— Я говорила тебе, мама, — Катя медленно отцепила руки матери. — Три месяца назад я умоляла тебя не подписывать ничего с тем человеком. Помнишь? Я на коленях стояла.
— Ну я же хотела как лучше! — взвыла мать. — Игорю нужны были лекарства! Он плакал, он просил…
— Катька, хватит ныть! — выкрикнул Игорь из своей коляски. — Доставай деньги и решай вопрос! У тебя же есть заначки, я знаю. Заплати этим ..., пусть они убираются! Я не поеду в общагу!
Катя посмотрела на брата. Долго, внимательно, будто видела его впервые.
— У меня нет денег, Игорь. И заначек нет. Мы с Борисом влезли в долги, чтобы купить Насте нормальную одежду и учебники. Все, что у меня было лишнего, я отдавала вам, пока вы не решили, что этого мало.
— Ты врешь! — Игорь ударил кулаком по подлокотнику. — Ты просто хочешь нас наказать! Ты радуешься, что мы на улице оказались! Тварь ты, Катька, а не сестра!
— Катя, дочка… — из глубины квартиры послышался голос отца.
Катя бросилась в спальню. Петр Иванович сидел на кровати, обложившись какими-то узлами. Он выглядел как тень самого себя.
Он держал в руках свою старую бритву и помазок — единственное, что успел собрать.
— Папа, собирайся. Мы уезжаем, — Катя начала лихорадочно запихивать его вещи в спортивную сумку.
— Куда мы, дочка? — тихо спросил он. — В дом престарелых?
— К нам, пап. Пока к нам. У нас тесно, но Боря сказал — поместимся. В Настиной комнате поставим раскладушку, она на диване в зале поспит.
— А Зина? А Игорь? — старик посмотрел на дверь.
Катя замерла. Она знала, что этот вопрос возникнет.
— Мама поедет с тобой, — Катя сглотнула комок в горле. — Мы не оставим ее на улице.
— А я?! — Игорь заехал в комнату на коляске, его голос сорвался на визг. — Про меня забыли? Я куда?
Катя выпрямилась и посмотрела на брата. В ее взгляде не было ни жалости, ни ненависти. Только ледяное спокойствие.
— А для тебя, Игорь, я нашла место в специализированном интернате. Там хороший уход, врачи. Тебе там будет лучше.
— В интернате?! — Зинаида Петровна, стоявшая в дверях, охнула и осела на пол. — В бога...дельню? Родного сына? Катя, ты в своем уме? Я его не отдам! Он мой ребенок!
— Тогда иди вместе с ним, мама, — жестко сказала Катя. — На теплотрассу. В подвал. Куда хочешь.
Мой дом рассчитан на двоих стариков, которые заслужили покой. Мой муж согласился принять вас с отцом, потому что он человек с большой душой.
Но он не обязан кормить здорового лба, который пропил вашу квартиру и даже сейчас умудряется нас оскорблять.
— Здорового?! — Игорь задохнулся от возмущения. — Я парализован! Я инвалид!
— Ты парализован телом, Игорь, но твоя душа была инвалидом еще до аварии, — Катя застегнула сумку. — Ты мог бы устроиться на удаленную работу, ты мог бы учиться, ты мог бы помогать матери по дому хотя бы советом.
Вместо этого ты тянул из них последние жилы. Ты заставил ее продать телевизор, холодильник, а теперь — и крышу над головой. Все ради твоих танчиков, икры и безлимитного интернета. Хватит.
— Катенька, ну как же так… — Зинаида Петровна рыдала, размазывая тушь по щекам. — Он же пропадет там… Его же там обидят…
— Его там научат жить по режиму, мама. И есть то, что дают, а не то, что он капризно требует, — Катя взяла отца под руку. — Пошли, пап. Машина внизу. Борис ждет.
— Я не поеду без сына! — закричала мать, цепляясь за колеса коляски Игоря. — Мы с ним вместе будем! Мы не пропадем!
— Ваше право, — Катя пожала плечами. — Я заказываю такси для вас с папой. Если ты, мама, решишь остаться здесь на лестничной клетке с Игорем — это твой выбор.
Но завтра в эту квартиру зайдут другие люди, и они не будут слушать твои причитания.
— Катя, ты не можешь так поступить… Ты же дочь… — мать смотрела на нее с надеждой, что это просто злая шутка.
— Я дочь. И именно поэтому я спасаю отца, который из-за ваших игр чуть не умер от гипертонического криза на прошлой неделе.
А ты, мама, — не мать. Ты соучастница. Ты помогала ему уничтожать нашу семью.
Катя вывела отца в коридор. Грузчики уже вынесли сервант, и прихожая казалась огромной и пустой, как склеп. Новый хозяин квартиры стоял у окна и курил, игнорируя семейную драму.
— Пять минут, — бросил пристав. — И я опечатываю дверь.
— Игорь, — Катя обернулась на пороге. — Направление в интернат у меня в сумке. Место забронировано. Если мама одумается — позвони. Если нет… удачи в поисках нового спонсора.
Она не видела, как Игорь швырнул в закрывающуюся дверь стакан с водой, который стоял на тумбочке. Она не слышала, как мать выла, обнимая его колени. Катя спускалась по лестнице, придерживая отца, и каждый шаг давался ей с трудом, будто она несла на плечах не сумку, а гору свинца.
В машине Борис молча принял у нее сумку и помог Петру Ивановичу сесть на заднее сиденье.
— Где Зинаида? — спросил он, глядя на пустой подъезд.
— Она осталась с ним, — ответила Катя, садясь вперед и закрывая лицо руками. — Она выбрала его. Снова.
— Кать, ты же понимаешь, что она придет? Через час, через два. Когда их вышвырнут окончательно.
— Понимаю, Боря. Но она придет одна. Или не придет вовсе.
Прошло сорок минут. Они уже подъезжали к своему дому, когда телефон Кати разразился истеричной трелью.
— Катя! — кричала мать в трубку. — Нас выгнали! Мы на улице! Игорь замерз, у него спазмы начались! Приезжай немедленно! Забирай нас!
— Я заберу тебя, мама. Для Игоря я вызвала специализированную перевозку. Она отвезет его в приемный покой интерната.
— Нет! Ты не смеешь! Я лягу под колеса! Мы сейчас поедем к тебе! Я знаю адрес! Мы вызовем полицию!
— Мама, — голос Кати был тихим и страшным. — Если ты сейчас не сядешь в машину к санитарам и не отправишь Игоря туда, где ему место, я заблокирую твой номер.
И ты останешься на этой улице одна. Со своим «любимым сыночком». Подумай хорошо. У тебя есть одна минута.
В трубке послышался шум борьбы, крики Игоря: «Отпусти меня, ста..рая д...ра! Катька, я тебя у..ью!» — и тишина. Потом раздался голос матери, надломленный и пустой:
— Он уехал, Катя. Они его погрузили и уехали. Он на меня смотрел… как на врага…
— Я пришлю за тобой машину, мама. Жди на остановке.
Катя отключила связь и откинулась на сиденье. Борис положил руку на ее плечо.
— Ты молодец, — шепнул он. — Ты все сделала правильно.
— Почему же мне так паршиво, Боря? — Катя посмотрела на мужа глазами, полными слез. — Почему мне кажется, что я только что совершила уб...ство?
— Потому что ты уб...ла свою надежду на то, что они когда-нибудь изменятся, — ответил Борис. — Но зато теперь мы сможем просто жить. Без вечного страха и долгов.
В тот вечер в маленькой двухкомнатной квартире Кати было тесно и душно. Мать сидела на кухне, глядя в одну точку, и отказывалась от еды.
Отец уснул сразу, как только его уложили на свежее белье. Настя, тихая и напуганная, прижалась к Кате.
— Мам, а дядя Игорь больше не придет? — спросила девочка.
— Нет, Настенька. Больше не придет.
Катя вышла на балкон. В ночном небе горели холодные звезды. Она думала об Игоре, который сейчас, наверное, орал на медсестер в казенной палате, требуя к себе особого отношения.
Она думала о матери, которая завтра снова начнет собирать передачки и плакать, требуя вернуть «мальчика» домой.
Но Катя знала: она больше не уступит. Ее лимит жертвенности был исчерпан до самого дна.
А в старой квартире на окраине уже хозяйничали другие люди. Они сдирали старые обои, выкидывали на помойку остатки прошлой жизни и даже не подозревали, сколько горя и предательства видели эти стены.
— Катя, — Борис вышел на балкон. — Ложись спать. Завтра тяжелый день. Надо ехать в интернат, оформлять бумаги.
— Да, — прошептала она. — Завтра. Все завтра.
Она зашла в комнату, где на диване спала ее дочь. Катя поправила одеяло и вдруг поняла, что сделала бы все то же самое еще раз. Чтобы защитить это хрупкое счастье.
***
— Ты из сумки у родной внучки деньги таскаешь? Мама, посмотри мне в глаза! Ты у ребенка, который на экскурсию в школу копил, три тысячи вытащила? — Катя стояла в прихожей, преграждая матери путь к выходу.
Ее голос дрожал не от ярости, а от какого-то запредельного, вымораживающего отчаяния.
Зинаида Петровна судорожно прижимала к груди старый ридикюль. Ее лицо, испещренное глубокими морщинами, задергалось в нервном тике. Она попыталась проскользнуть мимо дочери, но Катя крепко перехватила ее за локоть.
— Отпусти! Не смей хватать мать! — взвизгнула Зинаида Петровна. — Какие три тысячи? Что ты выдумываешь? Я свои взяла, из заначки!
— Из какой заначки, мама? — Катя рывком открыла сумку матери, и на пол посыпались мелочи: ключи, таблетки, помятые чеки и три хрустящие купюры по тысяче рублей. — Вот они. Настя плакала все утро, думала, что потеряла. А это ты… Ты, родная бабушка!
— Ему там курить нечего! — вдруг выкрикнула мать, переставая оправдываться. Ее глаза заблестели безумным огнем. — Ты его в ту тюрьму упекла, в этот интернат проклятый!
Там кормят баландой, там санитары злые! Он позвонил вчера, плакал… Сказал, что если я ему передачку не привезу с нормальной едой и сигаретами, он с собой что-нибудь сделает! Ты этого хочешь? Чтобы кр...вь брата на тебе была?
— Мама, он манипулирует тобой даже оттуда, — Катя медленно подняла деньги с пола. — Ему там дают все необходимое.
Я звонила врачу. Игорь там — самый скан...дальный пациент. Он хамит персоналу, он требует к себе особого отношения, он пытается строить других инвалидов. Его никто не обижает, мама. Его там просто заставляют соблюдать правила.
— Правила — это для ск...та! А он — человек! Он личность! — Зинаида Петровна попыталась вырвать деньги, но Катя убрала руку. — Отдай! Это на спасение души! Ты в золоте купаешься, Борис твой новую куртку купил, а брат в казенном халате гн...ет!
— Борис купил куртку, потому что старая порвалась на стройке! — Катя почувствовала, как внутри что-то окончательно лопается. — Мы живем вчетвером в двух комнатах, мама.
Настя спит на раскладушке на кухне, чтобы вы с отцом могли занимать ее комнату. А ты… ты обкрадываешь нас, чтобы отвезти подношения этому пара...зиту?
— Не называй его так! — мать замахнулась, чтобы ударить Катю, но рука бессильно опустилась. Она вдруг осела на пуфик и завыла — громко, по-деревенски, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ой, горе мне… Дочь — змея подколодная, сын — калека неприкаянный… За что мне это, Господи?
Из комнаты на шум вышел Борис. Он выглядел изможденным, лицо осунулось от постоянных подработок и жизни в вечном шуме.
— Катя, что случилось? — спросил он, глядя на рыдающую тещу.
— Она у Насти деньги взяла, Боря. Хотела Игорю в интернат отвезти.
Борис тяжело вздохнул и потер переносицу. Он подошел к Зинаиде Петровне и тихо, но твердо сказал:
— Зинаида Петровна, послушайте меня. Я молчал, когда вы тратили свою пенсию на его хотелки. Я молчал, когда вы скармливали ему продукты, которые мы покупали на неделю. Но воровство у ребенка — это край.
— Да что вы за люди такие?! — мать вскинула голову, ее лицо было красным и опухшим. — Все деньгами меряете! А там душа человеческая гибнет! Он же мой сыночек… Мой маленький…
— Вашему «маленькому» скоро тридцать один, — Борис скрестил руки на груди. — И он сделал нас всех нищими.
Катя права. Больше вы туда не поедете. Я завтра сам позвоню в интернат и запрещу посещения, если вы не прекратите это безумие.
— Ты не имеешь права! — закричала она. — Я мать!
— В моем доме я имею право защищать свою дочь, — отрезал Борис. — Идите в комнату к Петру Ивановичу. Он, кстати, проснулся и просит воды. Пока вы тут о «душе» Игоря печетесь, ваш муж задыхается от кашля.
Зинаида Петровна, бормоча проклятия, ушла в комнату. Катя прислонилась к стене, чувствуя, как силы покидают ее.
— Боря, я так больше не могу, — прошептала она. — Это никогда не закончится. Она все равно найдет способ. Она вещи начнет выносить из дома.
— Не начнет, — Борис обнял жену. — Мы завтра же подадим документы на официальное опекунство над Петром Ивановичем.
А ее… Кать, я нашел вариант. Есть пансионат для пожилых. Хороший, платный. Не интернат, а именно санаторий. Там за ней будут присматривать, там ей не дадут воровать.
— Боря, это же огромные деньги…
— Мы потянем. Я возьму еще одну смену. Зато Настя сможет спать в своей комнате. Зато мы перестанем вздрагивать от каждого звонка.
Катя, мы должны спасти себя. Понимаешь? Иначе мы все пойдем на дно вслед за твоим братом.
В этот момент зазвонил телефон Кати. На экране высветился номер интерната. Катя нажала на кнопку приема, ожидая самого худшего.
— Алло? Да, это сестра Игоря. Что случилось?
Лицо Кати медленно бледнело. Она слушала, покусывая губу, а потом медленно опустила руку с телефоном.
— Что там? — напрягся Борис.
— Игорь устроил пожар, — прошептала Катя. — Курил в постели, загорелся матрас. Он не пострадал, успели вытащить. Но палата выгорела полностью.
Его переводят в закрытое отделение для буйных. Посещения запрещены на неопределенный срок.
Из комнаты выскочила Зинаида Петровна. Она явно слышала часть разговора.
— Что?! Что с ним?! Куда переводят?! — она вцепилась в Катю. — Это ты виновата! Ты его туда сдала!
— Это он виноват, мама! — Катя сорвалась на крик, и слезы хлынули из ее глаз. — Он едва не сжег себя и еще пятерых лежачих больных в палате! Ты понимаешь, что он опасен? Опасен для себя и для окружающих! Все, мама. Хватит.
Она развернулась и зашла в комнату к отцу. Петр Иванович лежал на спине, глядя в потолок. Его дыхание было свистящим, неровным.
— Слышала? — спросил он тихо.
— Слышала, пап.
— Это конец, Катя… — старик слабо улыбнулся. — Наконец-то конец. Передай маме… пусть не плачет. Он теперь там, где и должен быть. В клетке. Которую сам себе построил.
Петр Иванович закрыл глаза. Через три дня его не стало. Он ушел тихо, во сне, будто дождавшись момента, когда семейная драма достигнет своего апогея и разрешится сама собой.
Похороны прошли в узком кругу. Зинаида Петровна сидела у гроба мужа с абсолютно сухими глазами. Она больше не кричала и не обвиняла. Она стала похожа на восковую фигуру. Когда гроб опустили в землю, она повернулась к Кате и сказала:
— Завтра я уезжаю.
— Куда, мама? — удивилась Катя.
— К нему. В тот город, где его больница. Сниму там угол. Буду ходить под окна, передачки носить. У меня пенсия есть, мне хватит.
— Мама, тебя к нему не пустят! Он в спецблоке! — Катя попыталась взять ее за руку, но мать отшатнулась.
— Пустят. Я вымолю. Я мать, я должна быть рядом. А вы живите. Растите Настю. Не вспоминайте меня. У вас своя жизнь, у меня — своя.
Катя стояла на кладбище и смотрела, как маленькая, сгорбленная фигурка матери уходит к воротам.
Она не пыталась ее догнать. Она поняла, что эта связь — не любовь, это болезнь, которую невозможно вылечить.
Зинаида Петровна добровольно выбрала свой персональный а..д, и никто не мог ей помешать.
***
Катя сидела на кухне своей квартиры. Теперь здесь было просторно и чисто. Настя снова спала в своей комнате, Борис по вечерам не уходил на подработки, а просто отдыхал перед телевизором.
Но на холодильнике все еще висела старая фотография: маленькая Катя и маленький Игорь, смеющиеся на фоне новогодней елки.
— Мам, а бабушка звонила? — Настя зашла на кухню, потирая заспанные глаза.
— Звонила, зайка. Вчера.
— Как она?
— Сказала, что видела дядю Игоря через решетку. Что он на нее накричал и просил привезти какой-то особый чай. Она счастлива, Настя. По-своему, но счастлива.
Катя вздохнула и подошла к окну. Жизнь продолжалась. Рядовая, бытовая, со своими мелкими заботами и радостями. Без драм, без надрыва, без вечного чувства вины. Она знала, что поступила жестоко, но это была единственная жестокость, которая спасла жизнь ее семьи.