Хорошо известно, что христианская демонология как некоторая область знания зародилась ещё период Средневековья как учение о демонах (некоторых злых духах). Основу концепции "одержимости демонами", которую можно обнаружить в Новом завете, ряд историков традиционно связывают с последствиями болезней, вероятно, создавших представление о злых духах, произошедших от союза ангелов и женщин, задача которых заключается лишь в том чтобы мучить людей. При этом интереснейшим образом христианский Бог как творец всего сущего в этой картине мира является первопринципом, существующим за пределами природы, но не за пределами самого бытия ибо сотворённая природа включает в себя как ангелов, так и демонов — всё сущее, кроме непосредственно самого Бога. В то же время если бы обратимся к тексту Библии, то в отдельных книгах сам образ Сатаны имеет радикальные отличия от того, каким мы представляем себе верховного демона сейчас. В частности, в книге Иова Сатана (или "враг" в зависимости от перевода) описывается как один из сынов Божьих, который предстаёт перед Богом вместе с остальными ангелами. При этом никакого противостояния между Богом и Сатаной в книге Иова не прослеживается и в помине. Более того, далее Сатана получает поручение от Бога — испытать веру Иова. По сути здесь мы наблюдаем спор или игру между сверхъестественными сущностями, ставка в которой жизнь семьи Иова. Здесь лишь важно зафиксировать то, что сам демоны далеко не сразу стали рассматриваться в качестве чего-то абсолютно противоположного по отношению к Богу и ангелам (это более поздние интерпретации).
Переходя уже к светским учениям важно понять, что сам образ демонического долгое время был настолько привлекательным в контексте построения теории, что к нему совсем не брезговали обращаться даже абсолютно светские мыслители и теоретики. Часто в данном контексте многие вспоминают Жана Бодена и его знаменитый трактат "О демономании колдунов", что вполне справедливо. В ином контексте образ демонического использует уже Гоббс на страницах "Левиафана" (здесь образ демонического выступает уже скорее просто как синоним неподчинения). То есть Гоббс пытается вынести дьявола за скобки своей политической философии, лишив его атрибутов бестелесности и имени собственного. При этом фигура дьявола сохраняет метафорическое значение внутри его системы как символ непослушания государству и разрушения политического порядка.
Ещё более интересным образ Дьявола и демонов приобретает в учении Спинозы ибо в его метафизике Бог есть бесконечная, совершенная субстанция с бессчётным количеством атрибутов. Он является causa sui (причиной самого себя) и источником всего сущего. Если допустить существование дьявола, он должен был бы обладать всеми противоположными Богу характеристиками — но это противоречит самой идее единственной субстанции.Таким образом, демоническое здесь уже не является самостоятельной силой, а лишь недостатком совершенства. Оно возникает из-за ограниченности человеческого познания и влияния аффектов (страстей). По сути именно здесь открывается возможность для будущей светской демонологии, которая может рассматриваться в двух контекстах.
В первом случае речь идёт просто об исследовании образа демонического в текстах тех или иных авторов (как религиозных, так и светских). Причём пространство исследований в данном контексте может быть расширено вплоть до изучения тех или иных шедевров мировой литературы. В то же время в контексте именно политической теологии демонология также представляет большой интерес, и здесь мы уже плавно движемся ко второму случаю. В политической теологии, как известно, демоническое — это не просто зло, а недостаток бытия, отпадение от истины, призрачное существование. Демон — это симулякр, сущность, утратившая связь с подлинным источником. Именно здесь, вспоминая точку зрения Спинозы, демоническое может рассматриваться как недостаток совершенства в сравнении с фигурой Бога, присутствующей в творчестве анализируемого мыслителя. Если ухватиться за этот принцип, то количество теоретиков, которых мы вполне справедливо можем назвать светскими демонологами довольно мало. Связано это с тем, что большинство светских мыслителей предпочитали просто отстраняться от религии, рассматривая последнюю в качестве чего-то ненужного. Другое дело, когда речь шла о возможности создания светской религии и вот здесь уже на арену выходит Людвиг Фейербах.
Главным демоном политической теологии Нового времени является не трансцендентный Сатана и не внешний враг, а сам человек, понятый как абстрактная, самодостаточная сущность — как «мера всех вещей». Этот антропоцентрический проект, достигший своей кульминации у Фейербаха, производит радикальную инверсию: человек, объявивший себя Богом, неизбежно обнаруживает себя в состоянии метафизического одиночества и утраты бытия, что и придает ему черты демонического. "Человек человеку Бог" — формула новой ортодоксии. Эта знаменитая фраза из "Сущности христианства" — ключ к антропологической демонологии. Она означает, что межчеловеческие отношения (род, общность, любовь) становятся единственным сакральным измерением, но что происходит, когда эта формула абсолютизируется? Если человек — Бог для человека, то нет никакой инстанции над человеком. Нет трансцендентного судьи, нет меры, внешней человеческому роду. Человек становится абсолютной мерой самого себя. В результате мы имеем две призрачные фигуры: абстрактного Человека философов и «реального человека» популистской риторики. Они преследуют политическое воображение, не давая увидеть ни конкретных социальных структур, ни реальных механизмов власти.
Политическая теология позволяет увидеть, что этот «Человек-Бог» лишен бытия, он — абстракция, призрак, икона без первообраза. В этом смысле светская демонология определяет такую фигуру как демоническую: она требует поклонения, но не может его дать; она обещает полноту, но производит пустоту; она говорит от имени всего человечества, но уничтожает конкретных людей. Здесь стоит вспомнить о том, что Сергий Булгаков однажды назвал Фейербаха атеистическим теологом, однако, как мне кажется, ему скорее действительно бы больше подошла бы характеристика "светский демонолог". Пусть это и может звучать несколько экстравагантно, но, тем не менее, подобная оценка также может серьёзным образом объяснить то, какое место занимает Фейербах в рамках современных дискуссий и как его учение можно попытаться рассмотреть в актуальной плоскости.