Он приехал в Москву семнадцатилетним красноармейцем, это 1919 год, артистом Первого самодеятельного театра Красной армии. Театр играл на Старом Арбате, в нынешней мемориальной квартире, где Пушкин жил с Натальей Николаевной сразу после женитьбы. «Никто из нас, – признавался Эраст Павлович Гарин, – ничего об этом не знал».
Однажды в этот уютный зал на 100 мест пришел сам Мейерхольд, глава Театрального Октября. Самодеятельные артисты волновались до потери сознания. Но мастеру спектакль понравился. «Учиться надо, учиться», – сказал он Гарину. «Вот мы скоро открываем свою школу». Намек мастера Гарин сразу понял, и вскоре демобилизованного красноармейца зачисляют студентом ГВЫТМ – Государственных высших театральных мастерских Наркомпроса РСФСР. В мастерских было два факультета: актерский и режиссерский. Ректор Мейерхольд постановил: посещение занятий на обоих факультетах для всех студентов обязательны.
«Всему, что я знаю о профессии актера и режиссера, я обязан Мейерхольду и его мастерским», – говорил не раз Гарин. Он с гордостью носил звание мейерхольдовца. А в титрах его первого фильма – «Поручик Киже», против фамилии Гарин стояла: артист театра имени Мейерхольда.
В фойе бывшего частного театра «Зона», Мейерхольд решил устроить зимний сад, где зрители могли бы отдохнуть от спектакля. На сцене этого театра мейерхольдовцы расположились сразу после революции. Гарин начал играть здесь, еще учась в мастерских: играть в эпизодах, массовках.
Между прочим, когда Гарин поступал к Мейерхольду, в приемной комиссии его строго спросили: вы рабочий? Нет. Крестьянин? Нет. Кто же ваши родители? Мой отец – служащий. Он лесник Рязанской губернии. «Так вы из Рязани? Мы с вами земляки», – заулыбалась девушка, заполнявшая анкету, и Гарин был немедленно зачислен.
От бывшего театра «Зона» остались одни только стены. Архитекторы, проектировавшие здание для Мейерхольда, вообще предлагали сломать до основания старое помещение и построить все заново. «Нельзя», – сказали им в Моссовете. «У вас разрешение не на строительство, а на реконструкцию».
Теперь на этом месте работает концертный зал имени Чайковского. А внутри осталось все таким же, каким было сооружено для Мейерхольда и его труппы: стеклянный потолок, сквозь который лился дневной свет. Сцена она состояла из 2 кругов: один на месте современной, другой мог разместиться там, где сейчас партер. А сзади находились 2 яруса дверей в артистические кабины. Актер мог включиться в действие, выходя из своей гримерной.
По этому принципу художники оформили гоголевского «Ревизора» в постановке 1926 года с пятнадцатью дверями. Несколько метров немой съемки (звука еще не существовало) позволяют вспомнить этот спектакль, в котором Гарин сыграл одну из самых своих значительных ролей, проявив так называемую лирическую сатиричность.
С Мейерхольдом у Гарина оказалась связана вся жизнь. Он не изменял своему мастеру и тогда, когда его имя гремело на весь мир, и тогда, когда его спектакли подвергались разносной критике в партийной печати, и тогда, когда театр Мейерхольда закрыли, а самого Всеволода Эмильевича посадили и вскоре расстреляли.
В квартире Мейерхольда, в Брюсовом переулке, Гарин часто бывал. Там Всеволод Эмильевич впервые познакомил его с замыслом по-новому поставить гениальную комедию «Горе уму». Название было выбрано первоначальное, сохранившееся в черновиках Грибоедова. «Мы очистим грибоедовский текст от хрестоматийного глянца, – говорил Мейерхольд, – соскребем с него все штампы, обнажим живой грибоедовский нерв, и ты будешь Чацким – новым, неожиданным, не резонером, а живым человеком».
В доме Мейерхольда Гарин познакомился с Николаем Эрдманом, который при жизни стал классиком отечественной комедии. В его «Мандате» Эраст Павлович неподражаемо сыграл Павла Гулячкина – обывателя, порожденного новой советской эпохой.
В театре Мейерхольда судьба столкнула Эраста Павловича с Хесей Александровной Локшиной, актрисой и помощником режиссера. Эта небольшого роста женщина с глазами-маслинами, всегда острая на язык, вся в движении, в 20 лет стала ему женой.
С ней, к своему удивлению, он не расставался всю жизнь. Хеся Александровна была не только ему верной подругой, но и человеком, с которым он поставил и спектакли, и фильм.
На Страстном бульваре, в доме номер 11, располагалось когда-то знаменитое на всю Москву издательство «Жургаз». В двадцатых, да и тридцатых годах его возглавлял журналист номер один, известный фельетонист и очеркист Михаил Кольцов.
Там же располагался уютный ресторанчик «для своих», куда Гарин с Эрдманом, Хесей Александровной, а иногда и с самим мастером совершали частые набеги. Кормили там превосходно. А после ужина в маленьком кинотеатре при ресторане смотрели старые фильмы, и на маленьком экране появлялся неподражаемый Бастер Китон, у которого мастер не раз призывал учиться. Много лет спустя Гарин попытался маску никогда не смеющегося американского актера перенести на русскую почву, сыграв Семена Семеновича Петухова не в одном фильме, в многосерийной ленте фактически. Но жизнь его на нашем экране, к сожалению, была очень непродолжительной.
Тогда, в начале тридцатых годов, у Гарина была одна мечта. Для актера его таланта не столь уж нереальная – сниматься в кино. Но кто объяснит, почему за 20 лет работы в театре он только единожды появился на экране в роли адъютанта Каблукова? За 20 лет – одна роль. Как будто бы кто-то заколдовал его, и все его попытки пробиться в кинематограф оказывались безрезультатными.
Режиссеры Козинцев и Трауберг приступили к постановке эпической ленты «Большевик». Гарина сразу утвердили на главную роль – он должен был сыграть рабочего паренька Максима. Начались съемки. И вдруг они остановились: дирекция киностудии решила усилить идейно-политическое звучание сценария. Гарин уехал на гастроли, длительные, по Сибири с театром. Съемки снова возобновили, но в гаринской роли снимался другой актер – Борис Чирков, и картина «Юность Максима» стала его звездным часом, звездным часом Бориса Чиркова, а не Гарина.
Коля Эрдман, его давний друг, автор сценария «Веселых ребят», звонит ему: «Эраст, есть для тебя чудесная роль, эпизодическая, но очень смешная». Гарина утверждают после первой же пробы. Но эпизод с ним выбросили: «Не поместился», – объяснил режиссер, потупив взор.
И Гарин решил обойтись без посредников. Ему удалось добиться самостоятельной постановки экранизации гоголевской «Женитьбы», причем в этой экранизации он сыграл роль главного жениха Подколесина. Самое удивительное, что Гарин отрепетировал будущий фильм как спектакль от первого до последнего эпизода, а потом снял его в кратчайшие сроки – за полгода.
Столь же быстро картину сняли с экрана, и вот можно только удивляться: фильм, который видели зрители, который демонстрировался в кинотеатрах, от него не осталось ни одного метра, ни одного кадрика. Лишь в начале 2000-х фильм был воссоздан на основе монтажных листов, сохранившихся кадров и фотографий, сделанных во время съемок.
Но фортуна, наконец, улыбнулась Эрасту Павловичу, и с Эрдманом у него все стало получаться. Как только началась война, он снялся в скетче, написанном Николаем Робертовичем, – «Эликсир бодрости». Скетч этот вошел в боевой киносборник и появился на экранах Москвы 7.11.1941, вызывая смех в то далеко не веселое время.
Была у Гарина еще одна мечта: ему хотелось сыграть – нет, не Ромео и не Гамлета, об этом мечтают все комики. Ему хотелось появиться на экране просто хорошим человеком. Возможно же такое? Но как только на студии заходила речь не о комедийном или сатирическом персонаже, все махали руками: «Гарин – положительный герой? Да вы с ума сошли».
И только один человек, режиссер Игорь Савченко, как будто бы услышал мечты Гарина и предложил ему в 44 году в фильме «Иван Никулин – русский матрос» стопроцентно положительного героя, начальника захолустной железнодорожной станции Тихона Спиридоновича.
А знаменитый король из «Золушки» Евгения Шварца – разве это не положительный герой? Гарин играет большого ребенка, а дети не могут быть отрицательными? Между прочим, такой глава государства вызывал недовольство у многих начальников. Однажды Гарина вызвал директор студии: «Эраст Павлович, я познакомился с материалом – очень тревожное положение. Вы играете какого-то ненастоящего короля, такого в жизни не бывает, надо в корне пересмотреть всю роль». «А настоящего-то я вроде Николая I сыграть не смогу, – ответил Гарин, – у меня и выправки такой нет. И вообще, тогда лучше пригласить другого». Директор только горестно вздохнул: «Погибла картина».
Евгений Шварц, в пьесах которого Гарин много играл, несколько лет работал над своими мемуарами, которым он придал уникальную форму телефонных книжек. Их издали только в 1997 году, через 17 лет после смерти Гарина. Вот что писал Евгений Львович об Эрасте Павловиче:
«Легкий, тощий, непородистый, с кирпичным румянцем, с изумленными глазами, с одной и той же интонацией всегда. И на сцене, и в жизни с одной и той же повадкой, и в двадцатых годах, и сегодня. Никто не скажет, что он старик или пожилой человек, все, как было, и кажется, что признаки возраста у него не считаются. И всегда он в состоянии изумленном, над землей, всегда опьянен, не может без этого жить. И если не опьяняется душа сама собой, то принимает он с утра свои полтораста и еще, и еще. У него есть подлинные признаки гениальности – неизменяемость, он не поддается влияниям, он есть то, что он есть»
У них был очень гостеприимный дом. На плите всегда что-нибудь урчало и шипело, наготове несколько чайников. Свежезаваренный чай в доме очень уважали, и, чтобы ни говорил гость, его всегда прежде всего усаживали за стол. «Антрекоты, как и шутки, должны подаваться не остывшими», – утверждал Гарин. А после еды закуривал.
«Седьмая!» – кричала ему жена. «Шестая», – опровергал он ее уверенно. После инфаркта из дому исчезло спиртное, а выкуренным сигаретам велся строжайший учет – не больше 10 в день. Хеся Александровна ввела дом: она готовила, мыла, чистила, убирала. «Хеська, перестань елозить тряпкой», – останавливал ее Гарин. «Пыль, если ее не трогать, лежит спокойно».
Он любил ее нежно, подкладывал ей в туфли или калоши цветы – ландыши, фиалки, делал так, как когда-то, когда они только познакомились. «Эраст, откуда в моих туфлях подснежники?» – спрашивала она. «Ты просто не заметила, что пришла весна?» – отвечал он.
И по-прежнему шел пешком на студию или в театр и никогда не опаздывал. «На город надо смотреть самому, а не из окна троллейбуса», – говорил он, – «И вообще, надо жить без посредников».