Ефросинья Ефремовна Канева из Чаркабожа тридцать лет проработала дояркой, потом фельдшером, потом — кем только не работала. И вроде бы жизнь прожита, и вроде бы жаловаться грех: дом стоит, огород родит, внуков трое. Но что-то внутри постукивало — не больно, а так, как маятник стучит, когда спать не даёт.
Однажды зимой, когда вьюга замела дорогу до Усть-Цильмы и три дня никто не ходил, Ефросинья включила телевизор. А там — Таиланд. Пальмы, море, храмы золотые. И ведущая говорит: «Бюджетный отдых для всех!» Ефросинья подумала: «Для всех — это значит и для меня?»
Она продала корову Бурку, которая и так уже плохо доилась, добавила накопления и купила путёвку. Дочь Зинаида, которая в Сыктывкаре живёт, чуть со стула не свалилась:
— Мам! Ты что! Тебе шестьдесят три года! Ты по-английски ни слова! Там жара сорок градусов!
— А в бане тоже жарко, — сказала Ефросинья. — И по-английски в бане не разговаривают.
И полетела.
Паттайя
Первое, что ударило — влажность. Как будто кто-то мокрую простыню на голову накинул. Ефросинья вышла из аэропорта и остановилась. Вокруг — шум, гудки, тук-туки, запах жареного масла и каких-то цветов. Жара стояла такая, что казалось — если встать и не двигаться, можно растечься по асфальту, как масло на сковородке.
Рядом стояла русская группа — шумные, загорелые, с Duty Free пакетами. Женщина в шляпе кричала в телефон:
— Володь, ну ты не поверишь, тут за доллар можно поесть! Доллар, Володь!
Ефросинья подумала: «За доллар и в Чаркабоже можно поесть. Борщ на неделю.»
В отеле — скромном, трёхзвёздном, — её встретил администратор. Улыбнулся, сложил ладони, как для молитвы, и поклонился.
— Савадика! — сказал он.
Ефросинья растерялась и ответила по-коми:
— Бур лун.
Администратор засмеялся — по-человечески, тепло. И показал рукой: идите туда.
Как относятся — честно
Ефросинья быстро поняла правду, которую в интернете не пишут.
Тайцы — народ терпеливый. Они терпят всех: и русских, и китайцев, и индийцев. Но терпеть и любить — это разные вещи.
Они улыбаются — всегда. Но за улыбкой часто ничего нет. Это не плохо и не хорошо. Это просто так устроено. Как в Чаркабоже говорят «добридень» — и идут дальше, потому что спешат по своим делам.
Деньги они любят. Точнее, умеют их брать. За всё — плата. За фотографию с ящерицей — плата. За то, чтобы постоять на смотровой площадке — плата. За улыбку — нет, улыбка бесплатная. Но если улыбка с услугой — уже плата.
Ефросинья сначала обижалась. Потом поняла: а чем мы лучше? В Коми за рыбалку платишь, за грибы — лесхозу если узнает. Везде одно и то же.
А вот что насчёт русских конкретно — тут посложнее.
Раньше, рассказывали, тайцы нас любили. Щедрые, весёлые, оставляли чаевые. Потом пришли другие — грубые, громкие, пьяные. И что-то сломалось. Не до конца, но сломалось.
Ефросинья видела сама: в ресторане одна русская женщина кричала на официантку, почему суп не такой горячий. Официантка улыбалась, кланялась. А за спиной — Ефросинья заметила — у неё дрожали руки. Такая же молодая девчонка, каких в Усть-Цильме на фельдшерском пункте видела. Испуганная. Не от супа — от крика.
Ефросинья подошла к этой женщине и тихо сказала:
— Доченька, не кричи. Она не виновата, что тебе жизнь не нравится.
Женщина замолчала. Официантка поклонилась Ефросинье — уже по-настоящему.
Чаркабож в Таиланде
Как-то раз Ефросинья заблудилась. Не специально — пошла за рынок, зашла в переулок, потом ещё в переулок. Оказалась в тайском квартале, где туристов нет. Грязно, шумно, собаки бегают. Точно как в Чаркабоже, когда снег весной тает и всё наружу вылезает.
Села на лавочку. Рядом сидела старая тайка — морщинистая, сухая, с кофейным лицом. Смотрела куда-то вдаль.
Ефросинья достала из сумки хлеб — привезённый, домашний, ржаной. Отломила кусок, протянула старухе. Та взяла, понюхала, попробовала — и покачала головой. Не понравилось. Но улыбнулась.
Потом достала свой рис — липкий, сладкий — и протянула Ефросинье. Та попробовала — и тоже покачала головой. Сладко. Не привычно.
И обе засмеялись.
Сидели так, две женщины, на лавочке в переулке. Одна — из Чаркабожа, другая — из Паттайи. Не понимали ни слова. Но как-то понимали всё.
Тайка вдруг взяла Ефросинью за руку и что-то сказала. Ефросинья не поняла слов. Но поняла смысл. Примерно так в Чаркабоже говорят: «Ничего, сестрица. Живём.»
Сигналы
На пятый день случилось то, ради чего, наверное, Ефросинья и летела.
Она стояла на пляже. Вокруг — туристы, лежаки, музыка. Красиво, но не настоящее. Как картинка в журнале.
А потом посмотрела налево — и увидела. Рыбацкая деревня. Хижины на воде, лодки, сети сохнут. Дети бегают по причалу. Собака лает. Пахнет рыбой и дымом.
Точно как на Печоре. Только вместо елок — пальмы.
Ефросинья пошла туда. Её никто не гнал. Рыбаки посмотрели — женщина, одна, без фотоаппарата — и не стали прогонять. Один мальчик протянул ей мангуста — маленького, тёплого, с блестящими глазами. Она взяла на руки. Мангуст ткнулся носом в её шею.
И тут Ефросинья заплакала. Не от радости и не от горя. А от того, что вдруг поняла: она не в Таиланде. Она — дома. Просто дом оказался больше, чем она думала. Чаркабож — это часть его. И эта деревня на воде — тоже часть. И Печора, и Сиамский залив — всё это одно и то же. Люди живут. Ловят рыбу. Рожают детей. Хоронят стариков. Улыбаются незнакомцам.
И неважно, как к тебе относятся — по-русски или по-тайски. Важно, что ты сам пришёл с открытым сердцем. Тогда и двери открываются.
Возвращение
Ефросинья вернулась в Чаркабож в марте. Снег ещё лежал, но уже оседал — тяжёлый, мокрый, весенний.
Зинаида встретила на автобусной остановке:
— Ну что, мам? Как Таиланд?
Ефросинья помолчала. Потом сказала:
— Люди везде одинаковые, Зин. Только солнце по-разному греет.
Дома она достала из чемодана сувенир — маленького слона, деревянного, расписанного золотой краской. Поставила на подоконник, рядом с иконой.
И больше никуда не ездила. Но иногда зимой, когда вьюга заметала дорогу и Чаркабож отрезало от мира, она садилась у окна, смотрела на слона и вспоминала старую тайку с липким рисом.
И улыбалась.
Так же — без слов, но по-настоящему.