— Виталик, собирайся! Папа через полчаса приедет!
— Не хочу.
Надя замерла в дверях детской. Антон, девять лет, лежал на кровати лицом к стене, обнимал подушку.
— Это как — не хочу? Он звонил вчера, договорились.
— Пусть едет обратно.
— Антоша...
— Мама, он там опять будет говорить про свою Карину. Кормить меня пиццей и смотреть в телефон.
Надя присела на край кровати. За окном гудел двор — соседские дети гоняли мяч, где-то хлопнула дверь подъезда. Она провела ладонью по плечу сына.
— Он же отец. Хочет видеться.
— Хочет галочку поставить.
Она не нашла что ответить.
Илья приехал без двадцати три. Надя открыла дверь — и сразу всё то же самое: дорогая куртка, свежий одеколон, и взгляд куда-то мимо неё.
— Готов?
— Заходи.
— Некогда заходить, мы на картинг успеть хотим.
— Антон, папа приехал! — крикнула она в сторону коридора.
Антон вышел с рюкзаком. Молча. Илья потрепал его по голове.
— Ну что, боец, поехали?
— Поехали.
Надя смотрела, как они спускаются по лестнице. Илья уже листал телефон.
Воскресенье прошло тихо. Она перебрала вещи в шкафу, сварила борщ, позвонила маме. В восемь Антон вернулся — живой, сытый, молчаливый.
— Как было?
— Нормально. Карина там была.
— И что?
— Она всё время с ним шепталась. Я на картинге один катался.
Надя поставила перед ним тарелку.
— Ешь.
— Мам, а можно я в следующий раз не поеду?
— Это папа. Он хочет тебя видеть.
— Он хочет, чтобы я просто там был. Это разное.
Она не нашла сил спорить.
Через три дня пришло сообщение от Ильи. Она прочитала дважды, решила, что не так поняла. Прочитала третий раз.
«Надя, я подсчитал. За те выходные, что Антон был у меня — пятница вечер, суббота, воскресенье до восьми — это фактически трое суток. Я трачу деньги: еда, картинг, такси. Считаю, что алименты за эти дни должны зачитываться в счёт моих расходов. Поговорим нормально?»
Надя поставила телефон экраном вниз на стол.
Встала. Налила воды. Выпила.
Снова взяла телефон.
Написала: «Перезвони, когда сможешь».
Он перезвонил через час. Голос деловой, как на совещании.
— Надь, я просто говорю по-человечески. Я же не обязан платить, когда ребёнок у меня. По логике, эти дни — мои расходы, не твои.
— Илья. — Она говорила ровно. — Ты забираешь сына на выходные. Это не командировка. Это называется — быть отцом.
— Я и есть отец. Я и плачу, и вожу, и занимаю своё время.
— Занимаешь. Своё. Время.
— Ты передёргиваешь.
— Я дословно повторяю то, что ты сказал.
В трубке помолчали.
— Там есть практика зачёта, — снова начал он. — Я консультировался с юристом...
— Илья. Антон сказал, что катался на картинге один. Пока ты шептался с Кариной.
Тишина.
— Это к делу не относится.
— Ещё как относится.
Она нажала отбой.
Руки не дрожали. Это удивило её саму.
Следующие две недели Илья не звонил. Антон не спрашивал про папу — и это было хуже, чем если бы спрашивал.
Надя работала бухгалтером в небольшой фирме, выходила в восемь, забирала Антона из продлёнки в шесть. Между этим — очереди в магазине, ужин, уроки, душ, сон. И снова.
Алименты приходили восьмого числа. Четырнадцать тысяч. Из них шесть уходило на кружок по робототехнике и английский. Остальное — еда, проездной, тетради.
Мама звонила в пятницу вечером.
— Как Антошка?
— Нормально. Пятёрку по математике получил.
— А Илья когда следующий раз заберёт?
— Не знаю, мам.
— Надь, ты бы помягче с ним. Всё-таки отец.
Надя смотрела в окно. Во дворе горел один фонарь из трёх.
— Мам, он попросил зачесть алименты за те выходные, когда Антон был у него.
Пауза.
— Как зачесть?
— Вот так. Говорит, тратил деньги — картинг, такси, еда. Считает, что это должно идти в счёт выплат.
— Господи. — Мама помолчала. — Ну и что ты?
— Положила трубку.
— Правильно, — неожиданно твёрдо сказала мама. — Правильно сделала.
После разговора Надя достала старую папку с документами. Нашла решение суда, соглашение об алиментах. Перечитала. Всё чётко: фиксированная сумма, восьмое число, без условий.
Положила обратно. Закрыла.
Антон высунулся из комнаты:
— Мам, у нас есть что-нибудь сладкое?
— Печенье в шкафу, второй ряд.
— Ты чего сидишь в темноте?
Она не заметила, что не включила свет.
— Задумалась.
— О чём?
— О скучном. Иди печенье ешь.
Илья объявился в четверг. Не позвонил — написал в мессенджер, коротко:
«Хочу забрать Антона в эти выходные. И нам надо поговорить про финансовую сторону. По-взрослому».
Надя прочитала за обедом, в офисе. Отложила телефон. Доела суп.
Ответила вечером: «Антон может поехать. Разговор — отдельно, без ребёнка».
Он приехал в субботу в полдень. На этот раз зашёл. Встал в коридоре, руки в карманах, огляделся — будто оценивал, не изменилось ли что-нибудь.
Антон уже стоял с рюкзаком.
— Привет, пап.
— Привет, боец. Карина сегодня не едет, только мы вдвоём. На боулинг хочешь?
— Хочу.
Надя застегнула Антону куртку. Тот дёрнул плечом — мол, сам. Она отступила.
— В десять чтоб был дома, — сказала она Илье.
— В десять — это поздно для боулинга.
— Это нормально для воскресенья. Договорились на воскресенье до восьми — значит до восьми.
— Надь, ну что ты как...
— До восьми, Илья.
Он смолчал. Они ушли.
Она вымыла пол. Потом разобрала антонин рюкзак — там обнаружилась несданная тетрадь по окружающему миру и три фантика. Выбросила фантики. Оставила тетрадь на видном месте.
Антон вернулся в половину восьмого, довольный, с маленьким призовым браслетом из автомата.
— Мам, смотри!
— Красивый. Поел там?
— Ага, пиццу брали. Пап говорит, завтра поговорит с тобой.
— Знаю.
— Вы из-за денег ругаетесь?
Надя обернулась. Антон стоял в дверях кухни и смотрел на неё прямо, без обиняков — совсем как она сама умела смотреть.
— Мы не ругаемся. Мы решаем взрослые вопросы.
— Я слышал, как он в машине говорил Карине, что ты жадная.
Надя поставила чашку на стол.
— Антош, иди умойся с дороги.
— Мам.
— Иди умойся. Потом чай.
Илья позвонил в воскресенье в полдень. Без предисловий:
— Надь, я навёл справки. Есть судебная практика — если ребёнок проводит у отца больше определённого времени, алименты пересчитываются. Я не против платить, но справедливо.
— Справедливо, — повторила она. — Значит, ты хочешь чаще забирать Антона, чтобы меньше платить?
— Я хочу чаще видеть сына.
— Илья. Он катался один на картинге. Ты сам сказал Карине, что я жадная — он слышал.
Пауза. Длинная.
— Это... он неправильно понял.
— Он девятилетний ребёнок. Он всё понял правильно.
Во вторник Илья приехал без звонка.
Надя открыла дверь — он стоял на площадке с каким-то конвертом в руке. Выражение лица такое, будто пришёл не к бывшей жене, а на деловую встречу.
— Зайдёшь? — спросила она.
— Зайду.
Антон был в школе. Надя это знала, и Илья знал — специально выбрал время.
Он прошёл на кухню, сел, положил конверт на стол.
— Что это?
— Заявление на пересмотр алиментов. Я подаю в суд.
Надя не села. Стояла у плиты, смотрела на конверт.
— На каком основании?
— Антон проводит у меня каждые выходные. Фактически — четыре-пять дней в месяц. По закону это основание для снижения выплат. Юрист всё расписал.
— Каждые выходные, — медленно сказала она. — Илья, ты взял его три раза за два месяца. Три раза.
— Я планирую чаще.
— Когда ты планируешь — приходи. Я не против. Но суд — это...
— Надь, не надо делать из меня злодея. Я хочу порядок.
— Порядок. — Она взяла конверт. Повертела в руках. — Ты знаешь, сколько стоит кружок робототехники? Две восемьсот в месяц. Английский — три пятьсот. Продлёнка — тысяча двести. Это только кружки. Ещё обувь, куртка, рюкзак — в сентябре я потратила восемь тысяч за один поход.
— Я плачу алименты.
— Четырнадцать тысяч. Из которых хочешь отнять часть за три пиццы и один картинг.
— Ты упрощаешь.
— Я считаю. Это разное?
Илья сцепил руки на столе.
— У меня тоже расходы. Я снимаю квартиру, плачу ипотеку...
— Ипотеку на квартиру, где живёт Карина.
— Это не твоё дело.
— Верно. Но Антон — моё дело. И твоё тоже, если ты не забыл.
Он встал. Прошёлся по кухне — три шага туда, три обратно, Надя знала эту его привычку.
— Ты специально выставляешь меня плохим отцом.
— Антон сам сказал, что катался один. Антон сам сказал, что ты шептался с Кариной. Антон сам сказал, что ты назвал меня жадной. Я здесь ничего не выставляла.
— Дети всё преувеличивают.
— Или взрослые надеются, что дети не замечают.
Илья остановился. Что-то прошло по его лицу — не злость, что-то другое. Надя не стала угадывать что.
— Если подашь в суд, — сказала она ровно, — я подам встречное заявление. На установление чёткого графика посещений с фиксацией каждого визита. Ты будешь обязан забирать Антона по расписанию — не когда удобно, не когда нет Карины, не когда настроение. По расписанию. И любой пропуск — нарушение.
Илья смотрел на неё.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Это же бюрократия.
— Ты принёс мне конверт с заявлением в суд и говоришь про бюрократию?
Он взял конверт со стола. Помял в руках.
— Надь. Ну давай без суда. По-человечески.
— По-человечески — это когда ты едешь с сыном на картинг и катаешься вместе с ним. А не стоишь в углу с Кариной и считаешь, сколько потратил.
Конверт лежал теперь у него в руках мятый, нелепый.
— Он правда один катался?
— Спроси у него сам.
За окном загудела машина. Захлопала дверь лифта на соседнем этаже. Илья стоял посреди кухни и смотрел на конверт так, будто только сейчас увидел, что там написано.
— Я не хотел... — начал он.
— Я знаю, чего ты хотел. Сэкономить. Это понятно. Но дети — это не статья расходов, Илья. Это не то, на чём считают остаток.
Он не ответил.
Положил конверт обратно на стол — и отошёл от него, как отходят от чего-то, к чему лучше не прикасаться.
Илья ушёл молча. Конверт остался на столе.
Надя не убирала его до вечера — пусть лежит. Потом взяла, смяла, бросила в мусорное ведро под раковиной. Туда же, где фантики от антоновых конфет.
Антон пришёл из школы в три.
— Пап был?
— Был.
— И что?
— Поговорили.
Антон поставил рюкзак, полез в холодильник. Достал кефир, поморщился, поставил обратно.
— Мам, а он ещё придёт?
— Придёт. Он твой отец.
— Ну и что, что отец. — Антон сел за стол, подпёр щёку кулаком. — Вон Серёжкин отец вообще в Сочи живёт, раз в год приезжает. Серёжка говорит — и ладно.
— Серёжке виднее про своего отца. Тебе — про своего.
— А мне про своего не очень видно.
Надя поставила перед ним тарелку с остатками вчерашней запеканки.
— Ешь давай.
— Мам.
— Что.
— Он меня любит?
Она не ответила сразу. Переставила чашку. Вытерла стол там, где было сухо.
— Любит. Просто не всегда умеет показывать правильно.
— Это как?
— Это когда человек думает, что любит — а делает не то.
Антон жевал запеканку, смотрел в стол.
— Ты злишься на него?
— Нет.
— Врёшь.
— Немного, — согласилась она. — Но это моё, не твоё. Ты с этим не ходи.
В пятницу Илья написал сам. Без юридических формулировок, коротко:
«Антон хочет на боулинг в субботу? Я заеду в одиннадцать. Только мы двое».
Надя показала сообщение сыну.
Антон прочитал. Пожал плечами — но уголки губ дрогнули.
— Ладно. Пусть едет.
Надя написала: «Будем ждать в одиннадцать».
Убрала телефон. Посмотрела на сына — он уже тащил с полки учебник, деловой, как будто ничего особенного не было.
Ничего особенного и не было.
Просто мальчик ждал, что отец приедет. Просто женщина надеялась, что на этот раз он не подведёт.
Больше ничего.