Лариса была женщиной незаурядной. Не красавицей — это факт, который она сама признавала спокойно, без надрыва и слёз. Природа, создавая её, явно отдыхала : черты лица расположила как попало, фигуру сколотила на совесть, но без изящества — хоть ввысь меряй, хоть поперёк, результат выходил одинаково внушительным. Зато руки у неё были золотые. И котлеты — бесподобные.
Фёдор Фёдорович явился к ней в пятницу утром — сантехник, одинокий, небритый, пахнущий трубами и несбывшимися надеждами.
— Здравствуйте, — буркнул он, протискиваясь в прихожую с чемоданом инструментов. — Кран, говорите, течёт?
— Течёт, — подтвердила Лариса, — третью неделю капает. Проходите на кухню.
Фёдор Фёдорович прошёл на кухню — и остановился. Потому что с плиты на него смотрели котлеты. Большие, румяные, чесночные, шкварчащие в масле с таким самозабвением, что у него немедленно подкосились ноги.
— Это... что? — спросил он почти шёпотом.
— Котлеты, — сказала Лариса, перевернув одну лопаточкой.
— Я вижу, что котлеты, — Фёдор сглотнул. — Из чего?
—??? Из свинины с говядиной. Чеснок, лук, белый хлеб в молоке. И мускатный орех — это секрет.
Фёдор Фёдорович забыл про кран. Он присел на табуретку и тихо страдал, пока запах котлет проникал в каждую клеточку его одинокого организма.
— Угощайтесь, — сказала Лариса, поставив перед ним тарелку. — Пока горячие.
Что произошло дальше, Фёдор Фёдорович объяснить не мог. Видимо, чеснок ударил в голову, мускатный орех помутил рассудок, а одиночество сделало всё остальное. Только он вдруг обнаружил, что рука его живёт отдельной, совершенно самостоятельной жизнью.
Лариса обернулась. Посмотрела на Фёдора. Потом на его руку. Потом снова на Фёдора.
— Ты что, сдурел? — спросила она без злобы, но с такой тяжёлой задумчивостью во взгляде, что Фёдор мгновенно протрезвел.
— Простите, — пробормотал он, — я не... это нечаянно...
— Нечаянно, — повторила Лариса. Открыла кошелёк, достала тысячу рублей. — Это тебе, малыш, за работу.
— Я кран ещё не починил...
— Ты и не починишь, — спокойно сказала она.
И одной рукой аккуратно вложила купюру ему в нагрудный карман. А другой рукой взяла его чемодан с инструментами. И вынесла Фёдора за дверь так плавно и неотвратимо, как выносят мусор — без злости, без спешки, просто потому что место ему там.
На площадке Фёдор Фёдорович постоял минуту. Потом вздохнул. Потом нащупал в кармане тысячу.
— Всё-таки котлеты были хорошие, — сказал он себе и пошёл вниз по лестнице.
Василий был другого сорта мужчиной. Весёлый, быстрый, с золотой серьгой в ухе и абсолютной уверенностью в собственей неотразимости.
— Ларис, ну я тебе скажу — машина как новая! — провозгласил он, хлопая капотом. — Мотор поёт, тормоза дышат. Красота!
Лариса прислушалась к урчанию двигателя и удовлетворённо кивнула. Мотор действительно пел.
— Сколько должна?
— Да ладно, — Василий облокотился о машину с видом человека, который сейчас скажет что-то остроумное. — Сочтёмся. Ты мне улыбнись лучше — ты, когда улыбаешься, знаешь какая...
— Какая? — серьёзно спросила Лариса.
— Ну... — Василий придвинулся. — Особенная.
— Понятно, — сказала Лариса.
Что именно она поняла, Василий сообразить не успел. Потому что в следующую секунду выяснилось, что рука у Ларисы тяжёлая. Не то чтобы она его сильно ударила. Просто профилактически. Чтоб понятнее было.
Василий сидел на асфальте, держась за нос, и смотрел на неё с искренним изумлением.
— Ты чего?!
— Сколько за ремонт? — повторила Лариса.
— Две восемьсот, — сказал Василий обиженно.
— Держи три. Сдачи не надо.
И уехала. Василий долго смотрел ей вслед, потом потрогал нос и задумчиво сказал:
— Особенная всё-таки женщина.
Зима накрыла город снегом и тишиной. Лариса возвращалась от друзей поздно — дорога пустая, луна яркая, фары режут темноту.
И вдруг — человек на дороге.
Лариса затормозила так, что машину занесло.
— Вот ещё, — сказала она себе, выходя. — Только этого не хватало.
Мужчина лежал на обочине без сознания. На голове кровь, лицо разбито, дышит — и то хорошо.
— Живой? — спросила она строго, как будто он мог ответить.
Он не ответил.
— Живой, — решила Лариса. — Давай, подъём.
Онапогрузила его на заднее сиденье, укрыла своей курткой и поехала в больницу. По дороге бурчала:
— Нашёл где валяться. Ночь, мороз, мог ведь замёрзнуть. Безобразие.
В приёмном покое дежурил Игорь Петрович — доктор лет сорока пяти, умный, усталый, давно переставший удивляться людям.
Но тут удивился.
— Вы кто ему? — спросил он Ларису.
— Никто. Нашла на дороге.
— Нашли?
—Ну да. На дороге лежал. Нельзя же так оставить, — она пожала плечами. — Люди вон кошечек подбирают, собачек. А тут человек.
Игорь Петрович посмотрел на неё внимательно.
— Понятно. Ждите здесь.
На следующий день Лариса пожарила котлет, напекла оладушек и поехала в больницу.
— Это вы ? — сказал Игорь Петрович с порога своего кабинета.
—Вот навестить пришла. Как он там?
— Живёт. Спасибо вам, если бы не вы...
— Ну и хорошо, — перебила Лариса. — Вот тут котлеты и оладьи. Горячие ещё.
Она поставила на стол кастрюльку. Игорь Петрович непроизвольно потянул носом. Что-то тёплое и совершенно забытое шевельнулось у него внутри.
— Я на диете, — сказал он.
— Вижу, — сказала Лариса, глядя на его осунувшееся лицо. — Это вредная диета. Угощайтесь.
Игорь Петрович угостился. Закрыл глаза. Открыл.
— Это... как вы это делаете?
— Мускатный орех, — серьёзно ответила Лариса. — Секрет.
Она ушла кормить найдёныша, а Игорь Петрович сидел и смотрел на пустую кастрюльку с выражением человека, которого только что спасли. Хотя сам ещё не понял — от чего.
Через час Лариса заглянула попрощаться. Игорь Петрович спал прямо за столом, положив голову на справочник по травматологии. Лицо у него было усталое и почему-то счастливое.
— Спи, спи, Игорь Петрович, — прошептала Лариса. — Завтра приду, пирожков принесу. Тёпленьких, с капустой.
И тихонечко прикрыла дверь.
Две недели она ходила в больницу. Кормила найдёныша, носила доктору судочки и кастрюльки. Игорь Петрович за эти две недели поправился на килограмм — невероятный результат для человека, который жил на больничном кофе и бутербродах.
Найдёныш поднялся на ноги, поблагодарил Ларису со слезами на глазах и уехал домой.
А через три месяца Лариса вышла замуж. За доктора.
Игорь Петрович был человеком немногословным, но точным.
— Ты понимаешь, — сказал он другу на свадьбе, — я как её увидел — ночью, в приёмном покое, с этим мужиком на руках и кастрюлькой котлет...
— И что?
— И понял: вот человек, — просто сказал Игорь Петрович. — Настоящий.
А когда кто-то из гостей — не подумавши, по глупости — шепнул соседу, что, мол, невеста-то не особо красавица, доктор обернулся. Посмотрел на шептуна спокойно, как смотрят на рентгеновский снимок с очевидным диагнозом.
— Не повезло вам со вкусом, — сказал он. — Сочувствую.
И пошёл к своей жене.
А Лариса в это время раскладывала по тарелкам котлеты — горячие, чесночные, с мускатным орехом. Гости затихли. Потянули носами. И в зале стало хорошо.
Потому что есть вещи важнее красоты.
Например, котлеты. И доброе сердце.