Первый раз книга шевельнулась в ночь, когда Генрих Крамер переписывал главу о признаках ведьмы. Пергамент вздулся, чернила на букве «M» расползлись, как паук, и на пол упала капля — не чернильная, а тёплая, красная. Крамер вытер её пальцем, понюхал. Кровь. Своя? Он порезался о перо? Но на пальце не было ран.
Он отложил перо, закрыл «Молот ведьм». Книга была тяжёлой — переплёт из дубовых досок, обтянутых кожей убитой ведьмы (так он любил говорить). Он положил её на полку, поставил сверху распятие. Но в полночь он проснулся от того, что книга открылась сама. На странице, где описывалась процедура «водяной пробы», буквы двигались. Они перестраивались в новые слова, которые он не писал.
«Не пытайся понять, — читал Крамер. — Ты создал меня не умом. Ты создал меня верой в пытку».
Он закричал, позвал братьев-доминиканцев. Они прибежали, увидели книгу, перекрестились. Старый приор сказал: «Это бес. Сожгите её». Крамер сам вынес «Молот» во двор, облил маслом, поджёг. Огонь полыхал ярко, но когда пламя погасло, книга лежала на пепелище, целая и невредимая. Её переплёт был горячим, но не обугленным. А из обложки вытекала чёрная жидкость, пахнущая серой и старыми костями.
— Не горит, — прошептал Крамер.
— Потому что она не из этого мира, — ответил приор. — Ты думал, ты написал инструкцию по борьбе с дьяволом. Ты написал заклинание. Каждый, кто читает её и применяет, открывает портал. Чем больше ведьм сожжено по твоей методе, тем шире врата ада.
Крамер не поверил. Он приказал зарыть книгу в землю, залить свинцом, замуровать в подвале. Но каждую ночь он слышал скрежет — книга царапала крышку гроба, вылезала, возвращалась на его стол. Она открывалась на той самой странице, где он описывал «испанский сапог», и из букв сочилась кровь.
Он понял, что не может избавиться от неё. Потому что она — это он. Его мысли, его вера, его жестокость.
На следующее утро Крамер сидел в своей келье, глядя на книгу. Он чувствовал страх — не перед инквизицией, не перед еретиками, а перед собственным творением. Впервые в жизни он боялся.
— Ты боишься, — сказал голос. Не из книги — из воздуха. Низкий, скребущий, как железо по камню. — Ты боишься того, что создал. Но это не ты создал меня. Это я создал тебя. Ты был моим инструментом. Каждый раз, когда ты подписывал приговор, ты подписывал моё рождение. А теперь я родился.
Крамер оглянулся. В углу кельи стояла фигура — не человек, не демон. Существо, сотканное из кожи и чернил. Его лицо было гладким, как пергамент, но на нём проступали буквы: «Malleus Maleficarum». Руки состояли из переплётных дощечек, пальцы заканчивались стальными уголками, похожими на закладки. Из груди торчало перо — гусиное, с острым концом, на котором пульсировала капля чернил.
— Молот, — прошептал Крамер.
— Я — твоя вера, — ответило существо. — Ты верил, что пытки очищают. Я пришёл очистить тебя.
Оно шагнуло вперёд. Крамер попятился, упёрся в стену.
— Что ты хочешь?
— Допросить тебя. Ты написал книгу о том, как выявлять ведьм. Теперь я буду выявлять твои грехи. Ты — главный еретик, Крамер. Ты поклонялся не Богу, а боли. Твоя вера была пуста, как переплёт без страниц. Я заполню тебя собой.
Существо протянуло руку. Пальцы-закладки коснулись лба Крамера, и он замер.
Допрос начался без вопросов. Крамер увидел свои воспоминания — не как картины, а как слова, написанные на его коже. Каждый грех был буквой, каждая казнь — строкой. Существо читало их вслух, и с каждым словом Крамер чувствовал боль, которую причинял другим.
— Первая ведьма, — сказал Молот. — Ты обвинил её в том, что она испортила урожай. На самом деле был неурожай из-за дождей. Ты знал это. Но тебе нужен был пример. Ты сжёг её. Чувствуешь?
Крамер закричал — его кожа начала гореть. Не снаружи, изнутри. Буквы на его груди становились красными, как угли.
— Вторая ведьма, — продолжал Молот. — Ты пытал её «испанским сапогом», чтобы она назвала сообщников. Она назвала своих детей. Ты сжёг и детей. Ты знал, что они невиновны. Но ты боялся, что они вырастут и отомстят.
Крамер попытался оторвать буквы от кожи. Они не отрывались — они были его плотью.
— Третья. Четвёртая. Пятая. — Молот листал страницы невидимой книги. — Сто семьдесят три женщины. Сто семьдесят три строки в твоём «Молоте». Ты написал их кровью. Мои чернила — это твоя совесть.
— У меня нет совести! — закричал Крамер.
— Поэтому я и родился, — ответил Молот. — Я — твоя совесть. Та, которую ты убил первой.
Допрос завершился, когда существо прочло последнюю страницу. Крамер лежал на полу, обнажённый, покрытый письменами. Его кожа была исписана от пяток до макушки. Каждая буква жгла, каждая строка рвала мышцы.
— Теперь ты знаешь, что такое правда, — сказал Молот. — Она не в книге. Она в боли, которую ты причинил. И ты будешь чувствовать эту боль вечно.
— Убей меня, — прошептал Крамер.
— Не могу. Ты мой создатель. Если ты умрёшь, я исчезну. А я хочу жить. Я буду жить в каждом экземпляре «Молота ведьм». Каждый инквизитор, который прочитает его, откроет портал. Я буду расти. Когда-нибудь я стану больше, чем книга. Я стану миром.
Молот наклонился, взял перо, торчавшее из его груди, и вонзил его в грудь Крамера. Неглубоко — так, чтобы писать. Он начал выводить новые слова на коже инквизитора: признание. Крамер читал их, истекая кровью и чернилами.
«Я, Генрих Крамер, признаю, что моя книга — не орудие Бога, а орудие дьявола. Я признаю, что все казнённые мною были невиновны. Я признаю, что я — еретик, худший из всех, потому что я делал зло во имя добра».
Когда признание было закончено, Молот отступил.
— Теперь иди, — сказал он. — Иди в свой монастырь. Покажи им, что ты написал. Расскажи им правду. И если они поверят — ты будешь прощён. Если нет — ты будешь гореть в аду, который сам создал.
Крамер встал. Он пошёл к двери, шатаясь, оставляя кровавые следы. Обернулся. Молот стоял в углу, и его пергаментное лицо улыбалось.
— Я буду ждать тебя, — сказал он. — Когда ты умрёшь, я стану твоим гробом.
Крамер вышел.
В монастыре ему не поверили. Братья-доминиканцы увидели письмена на его коже, прочитали признание и назвали его бесноватым. Его заперли в келье, приставили стражу. Каждую ночь он слышал, как Молот скребётся в дверь, и шепчет:
— Открой. Я ещё не допросил тебя до конца. Осталось сто семьдесят три страницы. По одной на каждую ведьму.
Крамер умер через месяц. Он задохнулся — не от болезни, а от того, что чернила заполнили его лёгкие. На вскрытии в его теле нашли не кровь, а текст. Страницы «Молота ведьм», переписанные его собственной плотью.
Его похоронили в неосвящённой земле. Но могила была пуста. Тело исчезло, и вместо него на дне гроба лежала книга. Та самая. Открытая на странице, где описывалась казнь еретика.
Внизу было приписано чернилами:
«Этот экземпляр — для тебя, читатель. Каждый, кто откроет меня, станет моим соавтором. Ты уже открыл. Поздравляю».
С тех пор оригинал «Молота ведьм» хранится в секретных архивах Ватикана. Но говорят, что каждую ночь из хранилища доносится стон. И скрежет пера по пергаменту. Это Крамер пишет новые главы. Его палец давно высох, но чернила не кончаются.
Он допрашивает себя.
Снова и снова.
Без конца.