Я переехал в этот тихий пригород полгода назад, пытаясь сбежать от шума мегаполиса и горьких воспоминаний после развода. Вместе со мной переехал мой Рыжий — огромный, потрёпанный жизнью кот, которого я подобрал на заправке ещё котёнком. Рыжий был суровым парнем: он не любил сидеть на руках, редко мурчал и предпочитал проводить ночи, исследуя окрестности уходя через специальную кошачью дверцу.
Странности начались через неделю. В один из вторников, открыв дверь спальни, я наткнулся на... детскую варежку. Яркую, синюю, на резинке.
— Рыжий, ты где это взял? — спросил я кота, который невозмутимо умывался в углу. — У нас в округе вроде нет детей.
Я положил варежку на тумбочку в прихожей, решив, что кто-то обронил её на улице. Но на следующее утро ситуация повторилась. У двери снова лежала варежка - та же самая, синяя и тоже на резинке.
Я точно помнил, что вчера положил её на тумбочку. Проверил — там было пусто. Значит, кот взял её оттуда и снова притащил к моей спальне? Зачем?
Весь день я чувствовал себя не в своей талке. А на третье утро у двери лежала уже не варежка, а маленькая пластмассовая заколка-бабочка. И снова — ощущение, что вещь не новая, а будто долго пролежала где-то в сырости.
Я начал злиться. Мне казалось, что Рыжий обкрадывает соседские дворы или копается в чужих вещах. Но наши ближайшие соседи — пожилая пара, у которой внуков и в помине не было, и угрюмый мужчина-холостяк из дома за высоким забором.
На четвертый день Рыжий притащил старый, потёртый ключик на красной ленточке. В этот момент я решил, что пора заканчивать с этими «подарками». Я решил проследить за ним.
Вечером я не лег спать, а устроился в кресле у окна, наблюдая, как Рыжий деловито выпрыгивает в сад. Я накинул куртку и пошёл следом, стараясь не шуметь. Кот вёл меня не к домам, а в сторону заброшенного парка на окраине нашего поселка, к месту, которое все обходили стороной.
Рыжий шёл уверенно, ни разу не оглянувшись. Мы миновали ухоженные газоны и углубились в заросли старого парка, который когда-то был частью чьей-то усадьбы. Кот пролез под прогнившим забором, и мне пришлось изрядно испачкаться, чтобы последовать за ним.
В самом центре запустения стоял старый, покосившийся сарай, почти полностью скрытый плющом. Рыжий нырнул в узкую щель под порогом. Я включил фонарик и заглянул внутрь через разбитое окошко.
Там, в углу, на куче старой ветоши, сидела… собака. Это была старая золотистая ретриверша, до того худая, что у неё просвечивали ребра. Она была привязана короткой толстой цепью к вбитому в стену крюку. Видимо, хозяева съехали и просто «забыли» животное в запертом сарае.
Но поразило меня другое. Вокруг собаки, прямо перед её носом, лежали «сокровища»: та самая синяя варежка, бабочка-заколка и пара выцветавших теннисных мячей. Кот притащил их ей.
Рыжий подошёл к собаке, потерся о её морду и положил рядом с ней пакет с сосисками, который он, очевидно, умыкнул с моей кухни этим вечером. Собака даже не пыталась есть — у неё просто не было сил. Она лишь слабо вильнула хвостом, глядя на кота с бесконечной преданностью.
Я замер. Всё встало на свои места. Рыжий не просто воровал вещи — он пытался «развеселить» умирающую подругу. Он приносил ей всё, что находил, надеясь, что эти знакомые запахи и предметы заставят её бороться за жизнь. А когда понял, что вещи не помогают, начал носить ей мою еду. К моей двери он приносил эти предметы не как подарок, а как сигнал бедствия. Он буквально тыкал мне в нос этими уликами: «Смотри, человек! Там что-то не так! Сделай что-нибудь!»
— Господи, Рыжий… — прошептал я.
Я вышиб дверь сарая. Собака даже не вздрогнула, она была слишком слаба. Перекусив цепь старыми кусачками, которые нашлись в том же сарае, я подхватил это изможденное существо на руки. Она весила не больше десяти килограммов — сплошные кости и кожа.
Рыжий бежал впереди нас всю дорогу до дома, постоянно оглядываясь, будто проверяя, не отстал ли я.
В ту ночь я не спал. Мы с ветеринаром, которого удалось вызвать по срочному тарифу, капали бедолаге физраствор прямо на моем кухонном столе. Рыжий всё это время сидел рядом, положив лапу на край стола, и внимательно наблюдал за каждой манипуляцией.
Прошёл месяц. Ретривершу мы назвали Голди. Она поправилась, шерсть снова стала золотистой, а в глазах появился блеск. Оказалось, она — самая добрая душа на свете.
Теперь каждое утро я наблюдаю одну и ту же картину. Голди спит на коврике в гостиной, а Рыжий — прямо у неё на спине, свернувшись уютным клубочком. Он больше не приносит мне варежки и ключи. Ему больше не нужно кричать о помощи.
Глядя на них, я понял: мы часто считаем животных примитивными существами, движимыми только инстинктами. Но в то утро, когда я впервые увидел их вместе в том сарае, я осознал, что у моего кота сердце гораздо больше и человечнее, чем у тех, кто оставил собаку умирать на цепи. И каждый раз, когда я глажу их обоих, у меня наворачиваются слезы — от того, как близко мы были к трагедии, и от того, какой невероятный «диалог» вел со мной мой кот все эти дни.