– Жуть… даже не узнать, – Агнешка повела плечами, словно кто-то невидимый уже давил её холодом, впрочем, здесь это было нормально. Люди в этом месте всегда вели себя по-разному: кто-то молчал, став душой и телом камнем, кто-то кидался в истерику, надеясь, что так будет легче, кто-то даже начинал истерично смеяться…
Люди разные и реагируют на всё по-разному. Но это терпимо и понятно, а вот когда начинаются скандалы, тогда берегись. Я в принципе не люблю скандалистов, а уж тех, кто начинает скандалить у гроба – тем более, неужели нельзя подождать? Скандальте за закрытыми дверьми, хоть до драки спорьте! Но мёртвым нужен покой, смерть – это и так шок для души.
– Да… может так и должно быть? Болела же, – Петар не решался приблизиться, знал, что надо, что это последний раз, когда он может взглянуть на дорого ему человека, и всё равно не мог. Позже он себе этого не простит, когда поймёт, что это был последний шанс взглянуть, чтобы запомнить.
– Лицо как будто бы и не её, - Агнешка отошла на шаг, чтобы оценить, попытаться выхватить знакомые черты, чтобы прикинуть, могли ли они так измениться? Может ли смерть так изменить весь облик?
– Болела, – напомнил Петар, – и потом, сколько ты её не видела?
– Я деньгами помогала! – сразу же обозлилась Агнешка. Голос её слегка дрогнул, она спохватилась, вспоминая, где находится, и остатки стыда прикрыли её гнев, продиктованный собственным чувством вины.
По опыту знаю, чувство вины – страшная вещь. И вижу, как всегда вижу – всё одно и то же. Уехала на заработки, не могла вернуться как узнала о болезни сестры, помогала деньгами и всё время чувствовала, что делает недостаточно. Но есть болезни, которые длятся годами, и Агнешка не верила, что конец близок, думала, успеет, вот только ещё перехватит проект-другой.
Петар был рядом с сестрой. Возил её по больницам, научился кормить её с ложечки, когда у неё уже отказали руки, и многое другое, что нельзя рассказать, а можно лишь пережить, и, забыв о чувстве брезгливости, ужаса, страха и сострадания, просто делать изо дня в день.
Незаметно делать, не ожидая никаких наград за свои труды. Их и не будет. Никто не выдаёт медалей за то, что ты переживаешь чью-то болезнь как свою, что ты тащишь на себе и быт, и больного человека, и ещё две тысячи необходимостей.
– Я и не говорю… – начал было Петар, но осёкся. У него не было сил даже приблизиться к телу. Да и смысла не было. Он видел умирание сестры каждый день, в последние месяцы смерть проступала на её лице всё отчётливее. Говорят, смерть нельзя увидеть – врут! Она проступает на лице бледностью, восходит кругами под глазами и безнадёжностью в самих глазах.
– Неужели так изменилась? – не верила Агнешка. Она уже отошла от сестры. Слишком долго они не виделись, слишком сильно та болела, слишком сильно смерть меняет облик.
– Здравствуйте, – мне пришлось выйти из полумрака. Не люблю, когда дело принимает нехороший и опасный оборот.
Они оба вздрогнули. Конечно, сюда их проводили и тактично оставили совершенно другие люди. Благо, голос мой и вид вполне траурны и официальны – профессия обязывает.
– Я приношу вам соболезнования, – надо было отвлечь их от созерцания тела, от мыслей и дурных фраз. Конечно, иногда они просто размышления, призванные внутренним ужасом и непониманием самого факта смерти, но всегда лучше перестраховаться, – понимаю, что сейчас неподходящее время, но зал готов, мы можем начинать, если у вас… если вы готовы.
При жизни человек бывает окружён многими лицами, но если он долго болеет и выпадает из круговерти лиц, то провожать его приходят, как правило, малое количество людей. Нет, исключения бывают, не спорю, но всё же – современный темп заставляет память стирать тех, кого мы долго не видим, из внутреннего поля переживаний. На прощание с этой женщиной пришло шесть человек – все близкие родственники и сиделка.
Наверное, это ужасно. А может быть и просто печально из-за неизбежности, но опять же – пришедшие даже малым кругом зачастую значат больше. Да и много ли надо человеку людей вокруг себя? Если его хватает на огромную толпу, хватает ли его хоть для кого-то по-настоящему?
– Дайте нам пару минут, – попросила Агнешка. Она знала, что пора начинать и даже напрочь лишённому здравомыслия человеку было видно, что женщине хочется побыстрее всё закончить, чтобы вернуться в мир, где всё понятно, где лица знакомы, где ясны события. Но правила приличия, те самые, которые известны каждому по-своему говорили ей, что нельзя спешить, надо показать всем, что ты горюешь. Вот только горевать можно по-разному и показывать горе затянутым прощанием необязательно. Но Агнешке казалось, что если она скажет, что они готовы, да, то мифические «все» решат, что она спешит, торопится завершить неприятное, чтобы позабыть. А как позабудешь?
Отсюда и «пару минут». Просьба для того, чтобы всё выглядело прилично. Хотя бы для самой себя… или не для себя вовсе?
Чувство вины грызло Агнешку. Теперь ей всё отчётливее казалось, что она забыла сестру, ведь могла бы приехать, могла…
А теперь что? Теперь уже остаётся только проститься с восковым, совершенно чужим лицом, изменённым болезнью и смертью.
– Может быть ей так лучше, – прошелестел Петар. Про меня он забыл, если вообще помнил. Но меня это устраивает. Я люблю, когда люди живут, продолжают жить, не замечая меня. Они тогда становятся естественными. Смотрят как смотрят обычно, не боясь показаться другими, и говорят то, что хотят сказать. Эта мысль была в душе Петара давно, где-то в глубине своих размышлений он решил, что сестра отмучилась. Отмучилась от жизни.
– Что лучше? – огрызнулась Агнешка. Может быть она и разделяла его мысли, но не призналась бы. Не вслух. Не передо мной, потому что про меня она помнила, хоть я и отступила в коридор, чтобы не смущать их прощание. – Она же наша сестра! Она должна была жить, должна…
Агнешка задохнулась, сама устала от своих слов, от отрицания.
– У тебя есть её фотография? Только хорошая? – спросила она совсем другим голосом, измученным, усталым. – Я хочу запомнить её лицо. Настоящее, не такое…
В голосе Агнешки прошло презрение со смесью ужаса. Но я не обиделась – действительно, лицо умершей ей не принадлежало.
***
Прощание шло своим чередом, да и длилось недолго – немного людей, быстрые проводы. Всё-таки когда человек серьёзно и неизлечимо болен, его близкие душою начинают готовиться к исходу.
Мне даже подумалось уже, что я больше не столкнусь с Агнешкой, поскольку почти всё подходило к концу, но я не учла непогоду. Непогода разошлась по городу уже давно, упала на него безо всякого предупреждения мощным дождём и ветром. Движение по дорогам было замедлено, кое-где даже рекомендовалось не выезжать на дороги без необходимости, но прощание с близким человеком – это необходимость, тут не отложить. Так что с Агнешкой мне пришлось столкнуться, пока она ожидала машину, задержавшуюся в ожидаемой пробке.
Это было уже во дворе.
Мне не хотелось отрывать её от горя и я поспешно попыталась уйти в излюбленную тень, чтобы не попасться ей на глаза, но она увидела меня быстрее и попросила:
– Постойте!
Что ж, люди реагируют по-разному. Кому-то хочется и поговорить. Вспомнить, что после скорби есть жизнь и заботы и шум улиц, и рост цен.
– Да-да? Чем могу помочь? – наверное, она не поймёт моего тона, никогда не прочтёт за профессиональной вежливостью того холода, от которого надо бы уклоняться по возможности, чтобы не нести в свою жизнь этого клейма. Но она не прочтёт. Что ж, а прямо я не скажу.
– Хотела сказать вам спасибо, всё так хорошо… то есть, всё так правильно организовано, – она смущается своих слов, смущается благодарить, ей кажется, что вроде бы и нельзя благодарить за подобное, но лично я считаю, что всякое дело должно иметь свою цену, пользу и благодарность.
В общем-то пожалуйста. Только вот организация не на мне, на мне только вылепление лиц, но я передам.
– Это наша работа, – оставалось только улыбнуться с привычной вежливостью, въевшейся в мой нынешний облик плотнее любой пудры.
– Скажите, неужели смерть так меняет лицо? – Агнешку не оставляло размышление об облике.
Во времена моей молодости она могла бы меня разозлить. Чем живут люди, если не знают, что именно душа человеческая вылепляет те самые уникальные черты лица? Гены, питание, воспитание, образ жизни – всё это, конечно, определяет лицо, но не так, как душа. Если глаза голубые, они голубые. Но если душа прожженна трусостью и гнилью, эти глаза будут бегать и заискивающе заглядывать в каждого, кто покажется хоть на мгновение сильнее.
Когда человек умирает, он теряет лицо. У него остаются кости, мышцы, кожа, у него остаётся цвет глаз и форма носа. Но исчезает то, что, если угодно, делало лицо лицом. Исчезает характер, исчезает всё то, что помогает при встрече с незнакомым нам человеком, поёжиться от его взгляда или решить для себя, что человек простак или, напротив, что связываться с ним не стоит.
Моя задача – вылепить что-то похожее на лицо обратно. Характер я не верну, не верну ни взгляд, ни душу, но хотя бы придать сходность я в силах. Да, это будет маска, маска смерти, созданная руками одного из многих полуживых проводников смерти, давно уже истеревших собственные лица.
Я не помню своё лицо. И никто не сможет сложить мне его, отнять у смерти. Я уже маска. Потому меня сложно будет описать, я просто не запомнюсь. Но мне и не надо запоминаться, мне надо работать – лепить маски посмертия на уже неживых телах.
– Да, меняет, – я не лгу. Я просто не раскрываю всей правды. Смерть не просто меняет лицо, смерть его отнимает. Настоящее лицо. – Если позволите, то это совершенно нормально. Мышцы расслабляются, прекращается кровообращение, теряется влага… так заостряются черты лица, разглаживаются морщины. Но, думаю, вам неинтересно.
– Я её даже не узнала. Не узнала нашу Эву, представляете? А она всю свою юность с нами. Как мать.
На самом деле, случай тут был и правда тяжёлый. Смерть подкрадывалась давно, да ещё давно тянула силы из этой женщины. Тот, кто уходит после долгой болезни, всегда сложнее в обработке. Смерть стирает личность дольше, страшнее и больнее. Человек умирает в боли и в досаде. Он успевает приготовиться, но не успевает смириться.
И это отсутствие смирения легко прочесть на изломе тающих черт.
– Это нормально, не беспокойтесь. В горе всегда кажется, что всё не по-настоящему. Я сама знаю случаи, когда люди отказываются признавать мёртвого, их разум не принимает утраты. Это всегда горечь, невосполнимая боль. Но со временем боль стихает, поверьте моему опыту.
Надо было идти через служебный вход. Нет же, в обычного человека решила поиграть!
– Знаете, никак не могу понять одного, – Агнешка не плакала, она держалась, может быть от того, что не могла принять, а может быть от того, что боялась горевать на людях, – почему она? Смерть несправедлива! Судьба несправедлива!
Про судьбу не знаю, я с нею не сталкиваюсь и не работаю. Да и как на неё пожаловаться, если, в общем-то, у меня всё хорошо? А вот смерть несправедливой нельзя назвать.
Иногда я вижу её. Я знаю где смотреть и как. И я знаю, что она старается всегда давать шанс, если может, если та самая судьба ещё не определена до конца. Она даёт человеку выбор, например, сесть за руль или нет? Пойти тем проулком или обойти по освещённому проспекту? И так далее, до бесконечности. Она не имеет несправедливого значения, напротив, она на редкость непредвзята.
В одном из полумраков, где так легко скрыть её облик, она сказала мне, что ненавидит дурных поэтов, особенно тех, кто не признаёт своей дурноты и рвётся размышлять в стихах о великом. И что же? Стали все морги и кладбища полны этими поэтами? Нет. А судя по тому, что я видела в книжном, смерть не просто не предвзята, она имеет стальную душу и не выбирает себе ни врагов, ни любимчиков.
Хотя бы от того, что всех победит и переживёт.
– Знаете, я плохой утешитель. Я знаю, что некоторые люди верят в то, что сбывается то, что должно сбыться.
– Ага, неисповедимы пути Господни! – Агнешка махнула рукой, – знаю! Только что ж они настолько-то неисповедимы? Эва хорошо рисует. Рисовала.
Она не уточнила, что рисовала Эва и правда хорошо, только почему это должно повлиять на что-то? Не уточнила и того, что Эва не рисовала уже ничего больше полугода, с тех пор как отказали руки и перед глазами запрыгали странные красные пятна.
– Вы извините, – сказала Агнешка, не дожидаясь моей реакции, – я просто не знаю куда себя деть. Мне кажется, что я скорблю неправильно. Петар вот правильно, а я нет. Я как будто бы ничего уже не чувствую. Как выжгло. Знаете?
Знаю. Так бывает и бывает часто. Огонь бывает спасительный, а бывает карающий. После первого остаётся пустота, в которой может взойти что-то новое, после второго – пустыня, в которой даже песок воспоминаний ядовит.
Я вижу это часто. Горе по-разному ранит людей. Слабые они, люди. Наверное, иногда я даже рада тому, что больше с ними, а отдала своё существование для них. Я несу им последнее облегчение, последний марафет навожу, чтобы не являть совсем уж чудовищные чужие лица их родным.
Я защищаю их и слабость людская даёт мне самой силы встречать новый день, полный тех теней и полумраков, что видны только мне и подобным мне. Полуживым, полунужным, явленным в мир из благотворительной мысли милосердия кого-то, кто заведомо сильнее людского духа.
– Нет правильной или неправильной скорби. Вы здесь, вы помните того, кто вам дорог. И вы не забудете. Это единственное, что верно, а остальное – развилистые реакции, если хотите.
Она слушала с огромным вниманием, как будто бы я открывала ей истину, но это, конечно, не так. Откровенно говоря, я хотела пошататься по двору в одиночестве, а потом вернуться к работе. Я торопилась сбежать, а она хотела быть понятой и, что важнее – прощёной. Или, если точнее – самопрощёной.
– Всё как плывёт, – пожаловалась Агнешка, – я думала, что не выдержу. Но я должна была. Ради неё же. Я думала, что она будет лежать такой, какой я её помню. Но она совсем чужая. Её лицо… я бы не узнала её по лицу.
Да вот же привязалась! Лицо-лицо… старалась я, ясно?! Сама б попробовала стереть всю досаду, посмертный ужас и типичную обиду, мол, вы остаётесь жить, а я? Почему так?
Вот сама бы попробовала всё это стереть, да вылепить из того, что останется, хоть что-то, похожее на лицо! Посмотрела бы я, как после этого захотелось бы тебе цепляться!
Но я уже не в бешенстве молодости. Я уже не стану говорить всего этого. Во-первых, зачем? Это ничего не изменит, только откроет те тайны мира, которые живым лучше не знать до поры собственной смерти. Во-вторых, а почему я должна тратить свои ресурсы на то, чтобы доказать что-то, чтобы оправдаться, что я сделала что могла перед кем-то, кого я забуду через полчаса и не вспомню? Себе-то я знаю, что сделала что могла.
– Это бывает почти с каждым, – ответила я вместо всего этого. – Не вините себя. Человек обычно не готов к тому, что увидит. Тем более, бывает так, что человек долго не видит умершего.
Я знаю куда ранить. Я знаю, как переключить Агнешку от мыслей о чужом лице на себя саму, на свою вину. Не самый добрый метод, но она меня и правда начинает утомлять своими фразами про чужое лицо, как будто б я сама не знаю!
Зато сработало безотказно. Агнешка потупилась. Вина – страшная сила. Человек может на словах оправдать себя как угодно, но в душе останется червячок сомнений, который может лишь слегка грызть изнутри или разрастись до химеры и выжечь душу уже тем самым, карающим огнём.
– Вы правы, – сказала Агнешка резко, но её резкость относилась не ко мне, а к себе самой. – Извините, вам, наверное, надо работать, а я вас отвлекаю.
– Ничего, – я улыбнулась вежливо и тихо, но так, чтобы она поняла, что виновата ещё и передо мной. Слегка, конечно, но виновата. Эта вина пройдёт. Она чужая и потому сойдёт легко, но сейчас пусть ей станет неловко и захочется уйти.
– Агнеш, – Петар появился вовремя, он был бледнее прежнего, видимо, прощание далось ему и правда тяжело, и скорбь, та самая, которую сразу видно и легко почувствовать, проступала на его лице, вылепляя, к слову, новые черты. Черты, которые сотрутся смертью и которые мне предстоит изобразить хоть как-то, хоть чем-то близко на то, что было.
Правда, ещё не сейчас и не скоро. По их меркам не скоро.
– Там водитель, – продолжил Петар, – спрашивает, где лучше парковаться.
– И? – Агнешка подобралась. Она была нужна и потому снова откладывались тяжёлые мысли, отступала скорбь, кипела вина, требуя выхода, действия, оправдания. – Ты что, не мог подсказать?
Он пожал плечами. Агнешка поспешила решать и разбираться с рутинным, привычным и понятным. Петар засеменил следом. Про меня они оба забыли. Ну и к счастью, к их счастью! Не надо им про меня вспоминать, рано ещё.
Да и когда придёт пора – едва ли я их сама вспомню. Вылеплю что-то похожее на прежних и на том дело с концом. Мало ль людей и душ на свете с разными, становящимися чужими лицами?
