1996 год. Ханкала. Конец первой чеченской войны.
Месяц личный состав был в ожидании отправки. 276 мсп 34 мсд УрВО стоял в готовности, но главная битва сейчас была не с духами, а с железом и цифрами в потрепанных блокнотах.
Восовцы на Северо-Кавказской ж.д. сработали на отлично . Подвижной состав подали. Платформы и крытые вагоны, ржавые, пахнущие чужим потом и мазутом, поставили на 8-й путь. А классные вагоны — те, где были полки и нормальный свет, — уже ждали на станции. Уральцы должны были уезжать. Домой.
Но сначала — погрузка. И тут началось самое серьезное.
Глядя в план, составленный еще в штабе, я понимал: от того, что реально дотащили сюда с Грозного, осталось процентов семьдесят, если не меньше. Матчасть была в плачевном состоянии. Но то, что мы должны были отправить домой… Больше половины этого добра было не на ходу.
Особенно танковый батальон. Зрелище, скажу я вам, для слабонервных. Я лично видел, как два-три действующих танка с натугой, дымя соляркой, затаскивали на платформы своих же подбитых товарищей. Тягачи были заняты на другом конце погрузки, у торцевой платформы, а танкисты, матерые мужики, делали свою работу тихо и зло. Сцепят трос, и мертвая махина ползет вверх, скрежеща гусеницами по металлу аппарели.
Погрузка шла на двух путях станции — 8-м и 8-а. Инфраструктура там была достойная: бетонная торцевая платформа и СРМА — боковая металлическая аппарель, скользкая от осенней грязи. Цифры сейчас, спустя 30 лет, из головы выветрились, но тот хруст гравия под ногами и запах солярки помню до сих пор.
Сперва мы с командирами батальонов провели корректировку. Надо отдать им должное — ребята были грамотные. Планы составили с учетом реалий, еще до того, как поступила команда. Проволоку отожгли, бруски напилили, гвозди в наличии . Этот месяц ожидания дал возможность командирам подразделений просчитать всё буквально до миллиметра. Каждую неходячую машину привязали к конкретной платформе, каждому тягачу выписали маршрут.
Рядом с местом погрузки было место, которое в документах называлось «складом подбитой техники». Но это был не склад. Это была гора. Гора железа, боли и рваного металла. БМП, БТРы, «Уралы» — все перекручено, сожжено, искромсано. Я видел пробоины от крупнокалиберных, рваные раны от гранатометов. Самое жуткое — внутри многих машин еще болтались ящики с боеприпасами. А вокруг, прямо в грязи, валялись разрозненные цинки и рожки. Кто-то бросил, кто-то не успел вывезти.
И надписи. Я их никогда не забуду.
На изувеченном БТРе, с развороченным бортом, было написано «Ленинградец». Кто-то старательно вывел трафаретом, наверное, еще на Большой земле. А на БМП, стоящей вверх тормашками, красной краской, уже по гарью: «Победа будет за нами!». Эти слова врезались в память больше, чем любой приказ. Они были написаны людьми, которые уже ушли отсюда пешком или вверх.
Железнодорожники на станции — все мужики. Чеченцы. Бородатые, спокойные, в промасленных телогрейках. Работали они не торопясь. Для нас время бежало как пуля, для них — тянулось как резина. Но делали они своё дело чётко.
И вот момент. Идем мы с офицером комендатуры и местным приемосдатчиком вдоль состава. Проверяем крепление «Гвоздик» — самоходных гаубиц. Забиты гвозди в бруски, натянуты растяжки. Всё по уму, согласно НППВ ( наставлению по перевозке войск).
Чеченец смотрит на эти стволы, повернутые назад, на зачехленные приборы, на наши уставшие лица. И спокойно так говорит, будто погоду комментирует:
— Вот теперь видно, — кивает он на уезжающий эшелон. — Теперь видно, что перемирие. Русские уезжают.
В его голосе не было радости. Не было злости. Была только усталая констатация факта, на которую способен только человек, который видел, как горело железо на 8-м пути. И как «Ленинградец» умирал на подъезде к аппарели.
продолжение следует
Кому интересно читать, подпишитесь.