Примерно пятьдесят процентов людей, сталкиваясь с каким-нибудь категоричным утверждением, в первую очередь испытывают желание его оспорить. Например, так: «С чего ты взял, что пятьдесят? Сам считал?».
Или так: «Как это не любят? Да само понятие «интеллигенция» – русское! Да у нас Пушкин, Чайковский, Менделеев, академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв!».
Или даже так: «А-а, понятно... Снова русофобия и клевета на Россию?».
Но попытайтесь вспомнить, сколько раз за последнее время вам доводилось встречать одобрительно приводимую цитату из Ленина с его «не мозгом нации» или из Льва Гумилёва («Я не интеллигент, у меня профессия есть»), и сколько – что-нибудь для интеллигенции лестное?
Причины подозрительного отношения соотечественников к интеллигенции кроются в нашей истории. Но, прежде чем эти причины перечислить, определимся с понятиями: что такое «интеллигенция», «интеллигент» и «интеллигентность».
Интеллигенцией стали называть социальный слой, зародившийся в середине XIX века в процессе размывания привычных сословных границ. До этого у каждого сословия была своя роль (или, если угодно, «миссия»): у дворян – военная или государственная служба; у духовенства – забота о спасении душ; у крестьянства – о хлебе насущном, у купечества – то, что сегодня называется экономикой; у мещанства – ремесленничество и мелкая торговля.
Вероятно, всё началось с «Указа о дворянских вольностях»: дворянство было освобождено от обязательной службы, и дворяне-помещики получили возможность целиком посвятить себя «экономике» – хозяйству. Или – литературе, искусству, науке. Но искусством могли заниматься и крестьяне, и мещане, и дети духовенства или купцов. Один из величайших русских живописцев начала XIX века Василий Андреевич Тропинин большую часть жизни и творческого пути числился крепостным крестьянином. Однако в конце концов получил «вольную» и его сын, тоже художник (запечатлённый в детстве на знаменитом тропининском портрете), был свободным и состоятельным человеком. Внимание, вопрос: к какому сословию он принадлежал?
К какому сословию принадлежал литературный критик Белинский, сын священника? Или автор всемирно знаменитого хора «Улетай на крыльях ветра...» Александр Порфирьевич Бородин? Незаконнорождённый сын солдатской дочери и престарелого грузинского князя, записанный при рождении крепостным, стал профессиональным учёным-химиком и великим русским композитором. Но в России не было ни сословия учёных, ни сословия служителей муз. Это были «неузаконенные поприща».
Так появилась юридически не оформленная категория населения – «разночинцы», то есть «люди разных чинов и званий».
Разночинцы были, как правило, людьми образованными, многие – неглупыми и талантливыми и могли приносить пользу отечеству на государственной службе. Но сколько-нибудь высоких постов занимать не могли – это по-прежнему была привилегия дворянства. Государство было вынуждено печься о «социально близкой» дворянской «элите» – точно так же, как нынешнее государство в первую очередь заботится об интересах банкиров и крупных собственников.
Разночинцам «перекрывали социальный лифт». А что бывает, когда в обществе не работают «социальные лифты»? Бывает «рост социальной напряжённости». Разночинцы стали «задумываться» – появились Чернышевский (типичнейший разночинец – сын священника, внук крепостного) и Герцен, появились тайные революционные общества (опять-таки разночинские по составу), и закончились эти размышления убийством «царя-освободителя» Aлександра II.
Сын убитого, Александр III, поняв, что разночинцев стало слишком много, девать их некуда, и они являются источником напряжённости, подписал циркуляр «О сокращении гимназического образования» (так называемый «циркуляр о кухаркиных детях»), затрудняющий представителям низших сословий получение гимназического, а следовательно, и университетского образования.
От этого, разумеется, стало только хуже. Исторические процессы не подчиняются команде «стой, раз-два». Выходом из ситуации могла бы стать модернизация общества на основе индустриализации (вот тут бы образованные люди понадобились), но с этим в России было туго – власть держалась за аграрное хозяйство (точно так же, как нынешняя – за роль поставщика природных ресурсов). И вместо индустриализации в России появилась интеллигенция.
Так какова де была её миссия?
Разумеется, определение «человек, не пригодившийся в своём государстве» не могло стать самоопределением интеллигента. Вместо этого придумали нечто комплиментарное и расплывчатое – «человек, мыслящий о судьбе России». Судьбу можно либо вершить – либо мыслить о ней; интеллигенция выбрала «мыслить» – потому что выбора у неё не было.
Интеллигентностью же стали называть совокупность определённых положительных качеств – таких, как воспитанность, образованность, совестливость, деликатность и так далее.
Так почему же интеллигенцию у нас недолюбливают, а слово «интеллигент» часто употребляют в пренебрежительном и даже ругательном ключе?
Первую причину мы уже обозначили в нашем историческом экскурсе: потому что интеллигенции свойственно критически относиться к государственной власти и государственным порядкам. Вторая – это взаимная вражда русской интеллигенции и советской власти. Если очень коротко: Февральскую революцию большинство русских интеллигентов поддержало, а Октябрьскую – нет, что привело к высылке части интеллигенции за пределы страны в 1922 году, а оставшиеся попали в разряд «лишенцев» (не могли участвовать в выборах, занимать ответственные должности, давать детям высшее образование и т.д.).
«Пусто место» заняли евреи (не надо кривиться – просто попробуйте без бумаги и карандаша, по памяти, назвать десять классических советских детских писателей так, чтобы у вас получилось двое русских подряд), а к евреям в России отношение сложное – их даже Антон Павлович Чехов не любил (что не мешало ему дружить с Исааком Ильичом Левитаном и другими хорошими людьми).
Кстати, интеллигенцию Чехов тоже не любил. Есть разница между интеллигентностью как личным качеством и интеллигентностью как осознанной и декларируемой групповой принадлежностью. (Примерно то же касается и еврейства.)
Если русские интеллигенты времён публицистических сборников «Из-под глыб», «Вехи» и «Смена вех» занимались исключительно тем, что «думали о России», то еврейские советские интеллигенты либо не делали этого вовсе, либо делали «не так», и за это Солженицын назвал их «образованцами». Дескать, не достойны больше звания интеллигентов.
В наше время всё ещё стократ усложнилось. Во-первых, широко распространилась коммерческая массовая культура, «мастеров» которой по инерции числят «интеллигентами». Ну а кем ещё? Рабочими, служащими? Нет уж, пожалуйте на социальную свалку... Во-вторых появились ремёсла рекламщика, пиарщика, политтехнолога, политаналитика, госпропагандиста и антигоспропагандиста, просто блогера... А этих куда?
В пику позитивному определению «интеллигент – это человек, занимающийся интеллектуальным трудом» появилось негативное «человек, не умеющий ничего делать руками». (Ну не называть же всё вышеперечисленное интеллектуальным трудом?)
В общем, теперь понятно, почему у нас не любят интеллигенцию: потому что интеллигенция – это что-то непонятное. А когда мы чего-то не понимаем, мы это не любим и стараемся обесценить – иначе нам бы пришлось признать себя неспособными к пониманию, проще говоря – глупыми.
Может показаться, что автор тоже не любит интеллигенцию и всячески обесценивает её в этой заметке, но это не так. Я бы, может, и не любил бы, да личные обстоятельства не позволяют. А они таковы: я делаю детский журнал (причём не руками), то есть сам принадлежу к интеллигентам хотя бы по роду деятельности. А значит, тоже должен быть озабочен пониманием себя – самоопределением.
Нужен ли я своему государству – кроме как в роли «человеческого ресурса»? Нет, не нужен – советоваться со мной оно не будет и на ответственную должность ни в жизнь не назначит (журнал у нас частный).
Умею ли я что-то делать руками? Настолько, чтобы это кормило, нет.
Что там ещё было, какие признаки? Деликатность и образованность? Вот с этим сложно. А раз с этим сложно, то, так и быть, обогачу сокровищницу определений интеллигента ещё одним – своим собственным: «Интеллигент – это человек, допускающий, что он может быть не прав».
Зиновий Гердт говорил, что интеллигент – это тот, кто не причиняет неудобств другим людям. Но, во-первых, он не работал литературным критиком, а во-вторых, я лучше причиню и покаюсь, чем буду терпеть и считать себя морально безукоризненным до степени Зиновия Гердта. (Может быть, просто потому, что я ещё не интеллигент, а пока только разночинец.)
Почему я сегодня утром, едва проснувшись, начал об этом думать?
Потому перед сном читал в полузапрещённом телеграме статью о значении стратегии. (Типа, можно победить в серии блестящих военных операций, как Людендорф в 1914-м, но, не имея за плечами государственной стратегии, проиграть войну.) Заснул со стыдливой и покаянной мыслью – а у меня в «Лучике» есть стратегия?
...И проснулся с неожиданным пониманием – есть.
Есть – и именно поэтому я сейчас пишу эти заметки, намереваясь опубликовать их на страничке «Лучика» в Интернете, хотя, казалось бы, где детский журнал – и где «эта муть». И дело не в том, что как только перестаёшь публиковать «взрослое» и ограничиваешься перепостами статей из детского журнала, так охваты (а значит, и рекламный эффект) падают. А в том, что родители, способные заинтересоваться «этой мутью», с ненулевой вероятностью могут заинтересоваться и журналом. Те, кого эта муть обескураживает, тоже могут, но ненадолго. Им и в журнале что-нибудь (или всё) обязательно не понравится.
Так что есть – и стратегия, и даже (сейчас мне будет морально сложно) «миссия» – проклятое слово, которым периодически мучит меня моё бизнес-продвинутое начальство. «Какова миссия журнала»? (А мне в «миссии» слышится «Мессия», и я развожу руками – да какая там у нас миссия... И начальство сокрушённо качает головой – «Н-да...».)
Так вот наша миссия – «помогать детям из интеллигиентных семьей».
Ужасно звучит, да. Во всяком случае – непривычно. Бывают дети из малообеспеченных семей – это звучит хорошо, благотворительно, а «интеллигентные семьи» звучит плохо и дискриминационно. Но я потерплю.
Даже отвечу на обязательный дурацкий вопрос (а дурацкие вопросы, бывает, приходят в голову и умным людям): «Так это что – мне, слесарю (сторожу, уборщице, пекарю), нельзя ваш журнал своим детям читать? Или придётся это делать с осознанием того, что он не для наших холщовых рыл предназначен?»
Отвечаю. Как я уже говорил (а я говорю много и путано, вы могли этого не заметить), интеллигентный человек – это не тот, кто занимается «интеллектуальным трудом», а тот, кто отвечает хотя бы двум следующим параметрам:
- не очень-то ко двору в нынешнем своём государстве
- допускает, что может быть не прав.
Второй параметр – просто следствие привычки думать. (Впрочем, первый тоже.)
Говорят ещё, что интеллигент – это тот, кто рассматривает всё, что его окружает, не как «ресурс», а как нечто «сугубо личное». Ну, не знаю. Мне эта мысль кажется слишком уж… вместительной. Полагаю, привычки думать (не «заниматься интеллектуальным трудом» – а думать) будет достаточно.
Лучик именно этим и старается заниматься. Не знания прививать, а привычку думать. Знания – средство, а думание – цель. И знаете, что скажу? В идеале – да, о России. Очень хотелось бы. Но это больно.
...Несколько лет назад ехал в поезде из Петербурга в Москву, рядом ехали пятеро молодых людей, юноши и девушки. Совсем молодые, лет по восемнадцать. По разговору слышно – начитанные и хорошо воспитанные. Мне бы хотелось, чтобы у моих детей были такие друзья. Я поэтому всё время невольно прислушивался к их разговору. Так вот, они среди прочего тихонько говорили о том, кто из их знакомых уже уехал из страны, и как они собираются это сделать. Это ещё было до отмены критически важного для их поколения свободного Интернета. И до войны. Очень хорошие, повторяю, были дети. Очень бы в своей стране пригодились.