— Вот Ирка, — начал он ещё с порога, снимая куртку. — Та умела стол накрыть. И суп, и салат, и мясо горячее, и пирог ещё оставался.
Катя улыбнулась вежливо, подвигая ему тапки.
— Проходите, Пётр Сергеевич. У нас сегодня просто картошка с курицей.
— Картошка тоже еда, — вздохнул он так, словно соглашался на серьёзную жертву, и прошёл на кухню.
Олег, сидевший за столом с телефоном, поднял глаза и на секунду встретился взглядом с женой. В этом коротком взгляде читалось всё: «держись» — «держусь». Он встал, обнял отца:
— Привет, батя. Как добрались?
— Да как старый троллейбус, — буркнул Пётр Иванович. — Тормозит всё. Давление скачет. Ирка, кстати, всегда мне таблетки вовремя подавала.
Катя поставила перед ним тарелку.
— Аппетит у вас, смотрю, в порядке, — мягко сказала она. — Это хорошо.
Он поскрёб ложкой по тарелке.
— Картошка у тебя… интересная, — изрёк через минуту. — У Иры, конечно, была… как пюрешка в столовой номер пять, помнишь, Лёха? Шёлковая.
— Помню, — Олег сделал вид, что ему очень занятен экран телефона. — Батя, ешь давай.
Катя не спорила. Она только аккуратно снимала с ребёнка шапку — пятилетний Сашка вертелся на табуретке, глядя то на дедушку, то на маму.
— А Ира как Сашку любила, — продолжал свёкр. — Всё с ним «читай, рисуй, не бегай». Воспитанием занималась. А сейчас вон — мультики, планшеты.
— Деда, мама со мной тоже читает, — возмутился Сашка. — Мы вчера про динозавров читали.
— Ага, — кивнул Олег. — И позавчера. И позапозавчера.
— Ну… — Пётр Иванович махнул рукой. — Я что. Я ничего. Я просто говорю, что раньше дома как‑то… уютнее было.
Катя улыбнулась.
— Раньше и обои другие были, — спокойно ответила она. — И холодильник тот старый гудел.
— Обои — ладно, — свёкр оглядел стены. — Это дело наживное. А вот невестку такую, как Ира, не наживёшь. Та меня «папой» называла. А ты всё «Пётр Сергеевич, Пётр Сергеевич». Чужое всё.
Катя на секунду задержала взгляд на Олеге, но ничего не сказала. Встала, убрала пустые тарелки.
— Чаю? — спросила просто.
— Ирка всегда спрашивала: «Пап, тебе с лимоном или с вареньем?» — не унимался он. — Такая заботливая была.
Олег опустил ложку.
— Батя, — тихо сказал он. — Хватит.
— А что «хватит»? — вспыхнул Пётр Иванович. — Я что, врать должен? Она хорошая была жена. Ты сам, между прочим, всё испортил.
Тишина повисла вязкой паутиной. Сашка привычным движением потянулся к машинке.
— Я не спорю, — спокойно ответил Олег. — Ира была хорошая. Но сейчас моя жена — Катя. Ты в её доме сидишь, её картошку ешь. Может, хватит сравнивать?
Катя опустила взгляд в раковину, чтобы никто не увидел, как у неё дрогнули губы.
— Я просто… — свёкр замялся. — Как посмотрю, как вы живёте… всё наспех, всё попроще. Ирка вон сейчас у них… — он поднял глаза к потолку. — Андрей вчера звонил, говорит: «Пап, ты бы видел, как она нам заливное делает! И торт домашний».
— Здорово, — отозвался Олег. — Я рад за Андрея. Честно.
Катя повернулась, опёрлась о стол.
— Пётр Сергеевич, — тихо сказала она. — Можно я тоже кое‑что скажу?
Он удивлённо посмотрел на неё. Ему явно казалось, что она до этого момента вообще не участвовала в разговоре.
— Говори, — разрешил он.
— Я очень уважаю Ирину, — начала Катя. — Она действительно много умеет. И супы у неё вкусные, и ребёнком она занимается, и вам помогала. Это правда.
— Во, — оживился он. — Наконец‑то признала.
— Только я не понимаю, — продолжила Катя, всё так же спокойно, — зачем вы хвалите её здесь, у нас, весь вечер подряд.
Он моргнул.
— Как «зачем»? — искренне удивился. — Чтобы вы… ну… тянулись.
— Куда? — мягко спросила она. — В тот брак, который распался?
Пётр Иванович отвёл взгляд.
— Вы столько раз сказали, какая она была хорошая, — Катя говорила без обиды, просто по фактам. — Но почему‑то забываете, что хороший человек может не подойти. Не сюда. Не этому мужчине. Не в эту жизнь.
Олег тихо коснулся её руки под столом — благодарный жест.
— Я не пытаюсь быть Ириной, — продолжала Катя. — Я не умею заливное. И торты у меня кривые. Зато я умею закрывать кредиты, не вешая их на вашего сына. Умею находить общий язык с Сашкой, когда он в истерике. Умею идти работать, когда хочется лечь и реветь в подушку. Это другие навыки. Они вам, может, и не так заметны, как заливное.
Сашка поднял голову:
— Мама ещё умеет лечебный чай делать, — важно добавил он. — И играть в динозавров.
Катя улыбнулась сыну и снова посмотрела на свёкра.
— Я не прошу, чтобы вы меня любили, — сказала она. — Но я прошу хотя бы не проводить вечер, доказывая мне, что кто‑то до меня был лучше. Особенно при ребёнке. Ему и так нелегко понимать, почему у него две мамы на рисунках: одна «бывшая», другая «нынешняя».
Пётр Иванович открыл рот, потом закрыл.
— Я… при нём… — он кашлянул. — Я что, много говорил?
— Достаточно, чтобы он вечером спросил: «Мам, а ты хуже Иры?» — спокойно ответил Олег.
Свёкр резко повернулся к внуку.
— Ты так спрашивал?
Сашка смутился, пожал плечами.
— Я просто… дедушка говорил, что Ира лучше всё делает. Я подумал…
Катя погладила сына по голове.
— Я ему объяснила, что взрослые иногда говорят глупости, когда скучают по прошлому, — мягко произнесла она. — Но мне непросто каждый раз разворачивать ваши слова.
Пётр Иванович шумно вздохнул, потер лоб.
— Я… скучаю, — признался он. — По тому времени. По тебе, Лёха, маленькому. По нашему дому, где всё… иначе было. Ирка в этой картинке — как часть. Я хвалю её и сам не замечаю, как это звучит.
— Я понимаю, — сказал Олег. — Но сейчас у нас другая картинка. Другой дом. Другая семья. И если ты будешь в ней жить по старым шаблонам — ты в ней так и останешься гостем.
Тишина повисла снова, но уже другая — не обидная, а задумчивая.
— Я думал, ты ревновать будешь, — вдруг выдохнул свёкр, глядя на Катю. — Кричать, плакать. А ты… сидишь, еду мне подставляешь и… молчишь.
Катя чуть усмехнулась.
— Я не ревную к прошлому, — ответила она. — Оно всё равно было. Я к нему не подойду ни на шаг. Я могу только решать, как буду жить в настоящем. С вашими словами или без.
— Это как? — насторожился Пётр Иванович.
— Если вы и дальше будете хвалить Ирину каждый раз, когда приходите, — спокойно сказала Катя, — я просто перестану звать вас так часто. Не из злости. Из самосохранения. Я слишком много лет доказывала кому‑то, что заслуживаю одобрения. Больше не хочу.
Олег крепче сжал её руку.
Свёкр посмотрел на них обоих — на сына, который впервые за вечер явно обозначил сторону, и на невестку, которая не устроила сцену, а расставила границы.
— Ладно, — буркнул он наконец. — Принято. Не буду. При вас.
— И при Сашке, — добавила Катя.
— И при Сашке, — вздохнул он. — Ирку я и так у себя в голове похвалить могу. Без микрофона.
Он замолчал, взял вилку, попробовал картошку.
— Вообще… — проворчал он спустя минуту. — Не такая уж она и плохая. Картошка.
Сашка фыркнул, Олег рассмеялся вслух.
Катя только улыбнулась и пошла за чаем — без заливного и сложных тортов, но с ощущением, что на этот раз её собственная реакция — спокойная, ровная, уверенная — оказалась важнее любых чужих сравнений.
После того вечера Пётр Иванович пару недель не появлялся. Катя даже поймала себя на том, что вздрагивает, услышав каждый звонок в домофон: то ли надеется, то ли боится, сама не понимала.
— Обиделся, — предположил Олег, размешивая чай. — Ему не привыкать, что кто‑то, кроме него, рот открывает.
— Имеет право, — пожала плечами Катя. — Я тоже имела право наконец сказать.
Она и правда не жалела о том разговоре. Было странно спокойно: будто невидимый груз, который она таскала с тех пор, как вошла в эту семью «второй», наконец чуть полегчал.
Сашка несколько раз спрашивал:
— А дед к нам больше не придёт?
— Придёт, — уверенно отвечала Катя. — Ему время нужно. Дедушки они как дети: если правила новые, им привыкнуть надо.
Олег усмехался, но молчал. Он знал: отец не из тех, кто легко признаёт чужую правоту, особенно женскую. Но и не из тех, кто надолго прощается с внуком добровольно.
На третью неделю в субботу домофон всё‑таки пикнул знакомым тоном:
— Это я. Открывайте.
Голос был обычный, почти будничный. Катя нажала кнопку.
— Пётр Сергеевич, проходите.
Он вошёл, как всегда, громко стукнув дверью, будто проверяя, держатся ли петли.
— Привет. — Скинул куртку, аккуратно повесил. — Я на минутку.
В руках у него была большая коробка с тортом из кондитерской и пакет с мандаринами.
— На минутку с таким арсеналом? — хмыкнул Олег, выходя из комнаты. — Привет, батя.
— Я что… — свёкр смутился. — Внука проведать. И… — перевёл взгляд на Катю. — С хозяйкой… поговорить.
Катя вытерла руки о полотенце.
— Чайник уже поставлен, — спокойно сказала она. — Раз пришли — садитесь.
Сашка выскочил из комнаты:
— Дед! — вцепился в ногу. — А ты знаешь, что у динозавров были перья?
— Какие ещё перья, — удивился Пётр Иванович. — У куриц перья. У динозавров шкура.
— Неправда, — важно заявил Сашка. — Мы с мамой читали.
— Потом покажешь книгу, — вмешалась Катя. — Давай сначала дед руки помоет.
Пока мужчины шли в ванную, она насыпала в вазу мандарины, разрезала торт. В голове пульсировала мысль: «Сейчас начнёт сначала. Иру, заливное, супы…» Но она вдруг поняла, что уже не так боится этих слов. Потому что теперь знала: может остановить.
Пётр Иванович вернулся, сел, поёрзал на табуретке.
— Катя… — начал он.
— Да? — она подняла глаза.
— Я… э‑э… — он кашлянул. — В прошлый раз… наговорил. Много.
Олег уселся рядом, но на этот раз промолчал, давая им пространство.
— Вы были честны, — спокойно ответила Катя. — Вы скучаете по прошлому. Это видно.
— Я… не только скучаю, — с неожиданной резкостью сказал свёкр. — Я боюсь.
Он поднял взгляд.
— Боюсь, что если я перестану вспоминать, как у нас «всё было хорошо», окажется, что и не было‑то. Что я там много чего проворонил. И с сыном, и с невесткой. И с женой своей покойной. — Он нервно сжал пальцы. — А так вот хвалю Ирку — и как будто себе доказываю: что‑то хорошее всё‑таки было.
Катя замолчала. Это признание она не ожидала.
— Понимаю, — тихо сказала она. — Про прошлое так часто бывает.
— Только я в вашей кухне живу, — продолжил он, — а разговариваю всё со своей. Двадцатилетней давности. — Он хмыкнул. — Это ж ненормально.
— Бывает, — повторила она. — Главное — что вы это видите.
Он вздохнул.
— Ладно, скажу прямо, — сдался Пётр Иванович. — Я был неправ, когда при ребёнке сравнивал. И когда тебя колол. Ты мне ничего не должна. Это я к вам прихожу, как к семье. Вы — моя семья сейчас. Не Ира. Она — у Андрея.
Катя чуть улыбнулась.
— Спасибо, что сказали, — ответила она. — Мне этого не хватало.
— Я… — он помялся. — Ирке и так все хвалят. У неё и свёкры новые есть. Обойдётся без старого поклонника.
— Это ваш выбор, кому поклоняться, — мягко заметила Катя.
— Я лучше внуку поклоняться буду, — буркнул он. — И иногда… тебе. Если картошка удачная.
Олег не выдержал, засмеялся. Сашка, не понимая, что произошло, но чувствуя, что напряжение спало, подхватил смех.
— Кстати о поклонении, — Пётр Иванович вдруг серьёзно посмотрел на сына. — Лёха, я тут… про развод думал.
Олег напрягся.
— Про твой, — уточнил отец. — Я тогда всё на Ирку свалил. Мол, она «не сохранила». А ты же… — он замялся. — Ты тоже хорош.
— Батя, сейчас не об этом… — попытался уйти Олег.
— Как раз об этом, — отрезал свёкр. — Ты мужик, а вёл себя как ребёнок. Вспылил, хлопнул дверью, ушёл. Ирка, конечно, не ангел, но и ты… — он посмотрел на Катю. — Я к чему. Не хочу повторения.
Катя подняла брови.
— В смысле — «повторения»? — насторожилась.
— В том смысле, — тяжело произнёс Пётр Иванович, — что если вы вдруг начнёте ругаться — я теперь влезать буду с другой стороны. Не защищать «бывших» и «нынешних», а напоминать вот этому, — ткнул в Олега, — что бабам тоже не сахар с нами.
— Ого, — хмыкнул Олег. — Это что, ты сейчас на мою сторону не автоматически?
— На сторону здравого смысла, — буркнул свёкр. — С возрастом он ценнее становится.
Катя почувствовала, как что‑то внутри оттаивает.
— Пётр Сергеевич, — мягко сказала она. — Давайте так. Вы имеете полное право любить Ирину, вспоминать её, думать о ней хорошо. Но я прошу: всё, что связано с нашими отношениями с Олегом и Сашкой — оставлять в этой квартире. Без сравнения с её квартирой.
— Договорились, — кивнул он. — Это, кстати, проще, чем вы думаете. У вас Сашка. У Андрея — девочка. Сравнивать бессмысленно, — он усмехнулся. — Разные планеты.
— И разные вселенные, — подхватил Олег.
— Вот и отлично, — подвёл итог Пётр Иванович. — А то я правда как турист между планетами мотался. Теперь буду тут жить, если пустите. В смысле — приходить.
— Если не будете устраивать соревнование «лучшая невестка года», — улыбнулась Катя, — дверь всегда открыта.
Он хмыкнул:
— Я лучше конкурс «лучший внук» устрою. — Повернулся к Сашке. — Так, внучок, иди‑ка сюда. Будем мандарины дегустировать.
Сашка радостно подскочил.
Олег наливал чай, украдкой глядя на жену. Она поймала его взгляд, и он без слов понял: сейчас в этой кухне первый раз действительно было их «здесь и сейчас», а не чьё‑то «раньше было лучше».
После ухода свёкра, когда они с Катей собирали со стола, Олег тихо сказал:
— Спасибо, что тогда не промолчала.
— Я, если честно, больше для себя говорила, — призналась она. — Но приятно, что дошло и до него.
— До него не сразу доходит, — усмехнулся Олег. — Зато если дошло — держится.
Катя глянула на вазу с мандаринами и коробку от торта в мусорном ведре.
— Думаешь, надолго? — спросила.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но мы теперь точно знаем: можем ставить границы. Вместе. И выдерживать.
Она кивнула.
Её больше не ранили слова «Ирка» и «раньше». Они стали частью чужой истории, которая в этой квартире имела право существовать только в формате коротких воспоминаний, а не мерила для настоящего.
И если когда‑нибудь Сашка спросит: «А почему ты не ревнуешь к папиной бывшей?» — она, возможно, ответит:
«Потому что я лучше ревную его к будущему. К тому, чтобы он не застрял в чьём‑то «раньше», как твой дед».