Расскажу вам одну историю, которая началась с того, что я в очередной раз обнаружил себя на краешке собственной кровати. Буквально на краешке, понимаете? Той самой кровати, которую я покупал, между прочим, для себя. Полутораспальной. И которую оккупировал некий рыжий тип весом четыре килограмма, распластавшись на ней так, будто она по меньшей мере королевских размеров.
Кот у нас появился случайно, как, впрочем, появляется большинство котов в большинстве семей. Жена принесла его с работы в кармане куртки и сообщила об этом факте примерно через час, когда я уже сидел ужинать.
— Там у меня в кармане, — сказала она, не отрывая взгляда от тарелки, — кое-что есть.
— Где? — не понял я.
— В куртке. В прихожей висит. Только ты не пугайся.
Я, конечно, пошёл и, конечно, испугался. Потому что из кармана на меня смотрело нечто рыжее, размером с кулак, и орало так, словно его, как минимум, придавило шкафом.
— Это кот, — пояснила жена, появившись за моей спиной.
— Я вижу, что кот, — сказал я. — А почему он у нас?
— Потому что его подбросили к нам в офис, и все сделали вид, что не заметили. А я заметила.
— И что теперь?
— Теперь он живёт у нас, — сказала жена таким тоном, каким обычно сообщают о чём-то давно решённом и не подлежащем обсуждению.
Кота назвали Рыжиком, что было, конечно, верхом оригинальности, зато честно. Первые недели он жил в коробке из-под обуви, ел с ладони и громко жаловался на судьбу по ночам. Потом вырос, обнаглел и занял диван. Потом диван ему, видимо, наскучил, и он перебрался на нашу кровать.
Поначалу он устраивался в ногах, и это казалось вполне терпимым. Я даже находил в этом что-то умилительное — тёплый рыжий комок, мурлычет, никому не мешает. Жена сразу сказала, что это ненадолго и что я ещё пожалею. Я не поверил. Я вообще редко верю жене в таких вопросах, и почти всегда об этом жалею.
Где-то через месяц Рыжик уже спал не в ногах, а строго посередине кровати, вытянувшись во весь свой немаленький рост поперёк неё. Логика его перемещений оставалась для меня загадкой — каждое утро я оказывался в новом месте, но неизменно на самом краю.
— Слушай, — сказал я как-то жене, — а почему он вообще не спит на своём месте? Мы же купили ему лежанку.
— Потому что ему там неинтересно, — ответила жена.
— А здесь интересно?
— Здесь тепло и пахнет нами. Кошки, между прочим, так показывают, что доверяют человеку. Ты должен радоваться.
— Я радуюсь, — сказал я. — Радуюсь с краю кровати в три часа ночи.
Жена засмеялась и перевернулась на другой бок. Рыжик приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с нескрываемым превосходством и снова заснул.
Надо сказать, что наша соседка Валентина Петровна, женщина мудрая и прожившая с тремя котами большую часть сознательной жизни, всё объяснила мне ещё тогда, когда Рыжик только появился у нас в доме.
— Ты пойми, — говорила она, стоя в дверях и держа на руках своего Барсика, огромного серого котищу, — кошка не просто так выбирает, рядом с кем спать. Это очень серьёзный выбор.
— Серьёзнее, чем мне кажется? — уточнил я.
— Намного, — кивнула она. — Барсик, например, первые полгода спал только со мной. Муж обижался страшно. Потом Барсик переполз к мужу, и тот чуть не прослезился от гордости. Взрослый мужик, между прочим, на пенсии уже.
— И чем это объяснить?
— А тем, что кошки чувствуют, кому сейчас нужна компания. Муж тогда болел, температурил. Вот Барсик и перешёл к нему. Они так делают — греют того, кому плохо.
Я тогда покивал вежливо, но внутренне остался при своём мнении. Которое сводилось к тому, что кошки спят там, где мягче и теплее, и никакой особой философии тут нет.
Мнение своё я изменил примерно через полгода после того, как у меня прихватило спину. Ничего страшного, просто застудил где-то, но несколько ночей было совсем невесело. И вот в первую же из этих ночей Рыжик, который к тому времени уже твёрдо обосновался на своей половине кровати и ни на чьи половины не претендовал, вдруг перебрался и лёг прямо мне на поясницу.
— Ты чего? — спросил я шёпотом, чтобы не разбудить жену.
Рыжик не ответил. Он просто замурлыкал и устроился поудобнее. И, надо сказать, полегчало. Не сразу, но полегчало — тепло от него шло ровное и приятное, мышцы понемногу расслаблялись, и я, сам не заметив как, уснул.
На следующее утро жена посмотрела на эту картину и сказала только:
— Ну вот. А ты говорил — просто кот.
Я не стал спорить.
Потом я начал читать про это, благо времени лежать было достаточно. Оказывается, кошки действительно хорошо чувствуют изменения в теле человека — воспаление, боль, даже перепады настроения. У них очень тонкое восприятие, и они реагируют на него по-своему — ложатся рядом, мурлычут, подолгу не уходят. Мурлыканье, как выяснилось, это вообще отдельная история: определённые частоты вибраций при этом звуке хорошо влияют на заживление тканей и успокоение нервной системы. То есть кот — это, в каком-то смысле, живая грелка со встроенным терапевтическим эффектом.
Жена, когда я ей это рассказал, только фыркнула.
— Я тебе то же самое говорила полгода назад.
— Говорила, — согласился я. — Но одно дело — ты говоришь, и другое — когда это написано.
— Типичный мужчина, — вздохнула жена и пошла кормить Рыжика.
Рыжик, к слову, принял эту новость о своих целебных свойствах совершенно невозмутимо. Он вообще невозмутимый — эта черта в нём появилась годам к двум и с тех пор только укреплялась. Он мог часами сидеть на подоконнике и смотреть на улицу с видом философа, обдумывающего что-то глубокое и непостижимое для обычного человека. Иногда я ловил себя на том, что завидую этому его умению — просто сидеть и ничего не делать, и при этом выглядеть так, словно занят чем-то очень важным.
Однажды к нам приехала племянница с маленькой дочкой, Машенькой, лет пяти. Девочка кошек видела только в мультиках и поэтому бросилась к Рыжику с таким энтузиазмом, что он счёл за лучшее немедленно скрыться под диваном. Откуда его не могли выманить ни колбасой, ни ласковыми словами.
— Рыжик, — уговаривала Машенька, лёжа на животе перед диваном, — ну выходи. Я тебя не обижу.
Рыжик смотрел на неё из темноты и не двигался.
— Он боится, — объяснила я девочке. — Ему нужно время, чтобы привыкнуть.
— А долго?
— У кошек по-разному. Иногда час, иногда день.
Машенька вздохнула и отошла. Легла на диване с книжкой и сделала вид, что про кота забыла. И вот тут-то Рыжик, конечно, вылез. Обнюхал её осторожно, потом запрыгнул рядом и улёгся, прижавшись к её боку.
— Он пришёл! — восторженным шёпотом сообщила Машенька, боясь пошевелиться.
— Пришёл, — подтвердила племянница.
— Почему?
— Потому что ты перестала его звать, — сказал я. — Кошки не любят, когда их заставляют. Они сами решают, когда и к кому прийти.
Машенька обдумала это с серьёзным видом и кивнула:
— Понятно. Они гордые.
— Именно.
Рыжик тем временем уже мурлыкал вовсю. Машенька осторожно положила руку ему на спину, и он не возразил.
— Он тёплый, — сообщила она.
— Они всегда тёплые, — сказала жена. — Это одна из причин, почему они любят спать рядом с нами. Им тоже хочется тепла. Особенно ночью.
— А ещё почему? — спросила Машенька.
— Ещё потому, что мы для них — семья, — ответила жена, и я неожиданно почувствовал, что с этим совершенно невозможно поспорить.
Действительно, если разобраться — кошка в доме живёт примерно как член семьи, только молчаливый и шерстяной. Она знает распорядок дня каждого, знает, кто встаёт первым, кто дольше всех сидит на кухне по вечерам, кто в каком настроении приходит с работы. Рыжик, например, всегда встречал жену у двери — именно жену, а не меня, хотя, казалось бы, я прихожу раньше. Жена объясняла это тем, что у неё в сумке бывает что-то вкусное. Я же думал, что дело в другом — он просто скучал по ней больше.
Кошки вообще очень привязываются к конкретным людям, хотя и делают вид, что им всё равно. Это такая кошачья игра — демонстрировать независимость и при этом всегда оказываться рядом. Рыжик мог целый день игнорировать меня с видом человека, у которого масса дел поважнее. Но стоило мне сесть читать или прилечь, как он тут же появлялся и устраивался рядом — обычно на той самой руке, которой я держал книгу.
— Рыжик, — говорил я, — ты мне читать мешаешь.
Рыжик смотрел на меня так, будто я сказал что-то несущественное, и оставался на месте.
— Ладно, — говорил я и перекладывал книгу в другую руку. Рыжик удовлетворённо закрывал глаза.
Были у нас, конечно, и конфликты. Куда же без них. Особенно в период, когда жена решила, что коту нужен режим и пускать его в спальню по ночам мы больше не будем. Это решение было принято после того, как Рыжик в четыре утра устроил охоту на бумажный пакет, случайно оказавшийся в спальне, и разбудил нас обоих с такими сердечными ощущениями, каких не пожелаешь и недругу.
Дверь в спальню закрыли. Рыжик сел под дверью и начал требовать справедливости — сначала тихо, потом всё настойчивее.
— Потерпи, — говорил я ему сквозь дверь.
Рыжик не соглашался терпеть.
— Он всю ночь будет так? — спросила жена.
— Наверное, — сказал я.
— Открой, — сказала жена.
— Но ты же сама сказала—
— Открой, пожалуйста, — повторила жена. — Он мне жалко.
Я открыл. Рыжик вошёл с достоинством победителя, покружил по комнате, запрыгнул на кровать и улёгся между нами.
— Вот так всегда, — сказал я.
— Зато тихо, — ответила жена.
Рыжик заурчал. Тихо и ровно, как маленький мотор.
Знаете, я долго не мог понять, почему это мурлыканье так действует. Вроде бы обычный звук — но засыпаешь под него быстрее и спишь как-то спокойнее. Потом прочитал, что это не просто ощущение, что вибрации при мурлыканье действительно влияют на нервную систему человека — успокаивают, снижают тревожность, помогают расслабиться. Природа, видимо, постаралась — или тысячелетия совместной жизни кошек и людей выработали что-то вроде взаимной настройки друг на друга.
Потому что мы тоже, если честно, влияем на них. Замечали, наверное, что кошка в спокойном доме сама спокойная, а в доме, где часто ругаются или тревожатся — беспокойная, прячется, нервничает? Они считывают наше состояние и отражают его. А потом, когда мы успокаиваемся, успокаиваются и сами, и ложатся рядом, и мурлычут — словно говорят: всё хорошо, я здесь, можно отдыхать.
Валентина Петровна, когда я поделился с ней этими наблюдениями, посмотрела на меня с видом человека, который давно это знал.
— А я тебе что говорила? — сказала она.
— Что кошки выбирают, к кому прийти.
— Вот именно. И если твой Рыжик выбрал тебя — считай, повезло тебе.
— Или ему, — сказал я.
— Обоим, — улыбнулась она. — Обоим повезло. Так всегда и бывает.
Рыжику в этом году исполнилось восемь лет. Он по-прежнему рыжий, по-прежнему невозмутимый и по-прежнему занимает ровно столько места на кровати, сколько считает нужным. Я по-прежнему иногда оказываюсь на краю, но уже без всякого возмущения. Потому что как-то незаметно для себя я привык — к его теплу, к мурлыканью, к тому, что ночью рядом есть кто-то живой и спокойный.
Жена говорит, что это называется — сжился.
Наверное, она права.
А Рыжик, само собой, ничего не говорит. Лежит рядом, мурлычет и смотрит на меня с тем самым выражением превосходства, которое я уже давно перестал воспринимать как обиду. Потому что, кажется, в этом взгляде есть и кое-что ещё. Что-то вроде — ну и ладно, живи уж рядом, раз пришёл.
И знаете что — я живу. И вполне доволен.