Завела я себе собаку. Казалось бы — что тут такого? Ну, завела и завела. Живут же люди с собаками, и ничего, довольны. Радуются. Фотографии в интернет выкладывают с умилительными подписями. Вот и я решила: буду гулять на свежем воздухе, похудею заодно, и вообще — собака в доме это тепло, уют и преданный взгляд снизу вверх.
Про взгляд снизу вверх — это правда. Всё остальное оказалось несколько сложнее, чем я себе представляла.
Звать его Пирожок. Это мопс. Маленький, круглый, с мордой, которую однажды кто-то очень метко назвал «лицом человека, которому надоела эта жизнь». Когда он смотрит на тебя своими выпученными глазами, возникает ощущение, что он знает о тебе что-то такое, о чём ты сам предпочитаешь не думать. Купила я его у знакомой, которая клятвенно заверила меня, что пёс «спокойный, воспитанный и почти не лает». Про «почти» она, конечно, скромно умолчала, что именно подразумевается под этим словом.
Первая прогулка состоялась в воскресенье утром. Я надела новый спортивный костюм — купленный специально «для собаки», как я объяснила мужу, — взяла поводок, пакетики, которые мне торжественно вручила та же знакомая со словами «это теперь твои лучшие друзья», и вышла во двор.
Пирожок сел у подъезда и отказался идти.
Не то чтобы он вырывался или скандалил — нет. Он просто сел. Плотно. Как будто врос в асфальт всеми своими четырьмя лапами и принял решение, которое обжалованию не подлежит.
— Пирожок, — позвала я ласково. — Пойдём, маленький. Гулять!
Пирожок посмотрел на меня с таким выражением, как будто слово «гулять» было для него чем-то глубоко оскорбительным. Потом зевнул. Не торопясь, со вкусом, показав все свои зубы.
— Ну, давай, — настаивала я, слегка подёргивая поводок. — Другие собаки вон как бегут!
Другие собаки действительно бежали — весёлые, резвые, с развевающимися ушами. Пирожок проводил их взглядом философа, наблюдающего за суетой мирской, и снова уставился в землю.
В итоге я взяла его на руки и донесла до газона. Там он соизволил встать на лапы и побрести куда-то в сторону кустов с видом человека, которого выдернули из тёплой постели и отправили на работу в выходной день.
Соседка Валентина Петровна, выгуливавшая своего шпица Буню, наблюдала за этой сценой с нескрываемым интересом.
— Первый раз? — спросила она с такой интонацией, с которой опытные хирурги смотрят на студентов-медиков.
— Второй, — соврала я зачем-то.
Валентина Петровна понимающе кивнула и не стала спорить. Буня тем временем подбежал к Пирожку знакомиться. Пирожок посмотрел на него, как смотрит директор школы на особо шумного второклассника, и отвернулся. Буня обиделся и побежал обратно к хозяйке.
— Характерный, — одобрительно сказала Валентина Петровна.
— Это мягко сказано, — ответила я.
Постепенно мы с Пирожком всё-таки нашли общий язык. То есть я научилась понимать, что «сел и не двигается» означает «мне здесь неинтересно», «тянет в сторону» означает «там что-то пахнет, и я обязан это выяснить», а «внезапно остановился как вкопанный» означает практически всегда одно и то же, и именно для этого у меня в кармане лежат те самые пакетики, которые знакомая назвала лучшими друзьями.
Она была права.
Однажды мы с Пирожком повстречали на прогулке огромного дога по имени Цезарь. Хозяин дога, высокий мужчина в куртке с меховым воротником, держал поводок так непринуждённо, словно выгуливал не полтора центнера мышц и зубов, а воздушный шарик.
Цезарь увидел Пирожка и замер. Потом медленно опустил голову и уставился на него сверху вниз с таким видом, как будто не мог решить — это еда или просто недоразумение.
Пирожок задрал голову, посмотрел на Цезаря снизу вверх и… тявкнул. Громко, требовательно, с достоинством.
Цезарь сел.
Хозяин дога поперхнулся. Я зажала рот рукой. Цезарь, весивший, по моим скромным прикидкам, раз в двадцать больше Пирожка, смотрел на него с явным замешательством.
— Простите, — сказал хозяин дога, — ваш… он всегда такой?
— Всегда, — гордо ответила я.
Пирожок тявкнул ещё раз для закрепления результата и потрусил дальше, всем своим видом давая понять, что вопрос исчерпан. Цезарь ещё долго смотрел ему вслед.
Но это всё, скажем так, было цветочками. Ягодки начались, когда мы с Пирожком стали ходить на площадку для выгула собак в соседнем парке. Там собиралась целая компания: овчарка Рекс, такса Колбаска, два одинаковых белых шпица, которых хозяйка называла Снег и Снежок и которых я до сих пор не могу различить, и пожилой бигль Борщ с хозяином дядей Витей, который всегда приходил с термосом и садился на скамейку с таким видом, что Борщ предоставлен сам себе и вообще — взрослый пёс, сам разберётся.
Борщ действительно разбирался. Иногда слишком хорошо.
Однажды дядя Витя задремал на скамейке — буквально на пятнадцать минут, не больше, — а Борщ за это время умудрился утащить из сумки другой хозяйки бутерброд с колбасой, перепрятать его за куст, забыть где именно, и потом долго бродить с виноватым видом, принюхиваясь к кустам.
Хозяйка бутерброда — энергичная дама в красном пуховике, которую все звали Людмила Георгиевна, — обнаружила пропажу не сразу.
— Вить, — сказала она, — твой Борщ опять?
Дядя Витя открыл один глаз.
— Не докажете, — сказал он и закрыл глаз обратно.
Людмила Георгиевна набрала в грудь воздуху, явно готовясь к обстоятельному разговору, но в этот момент Снег — или Снежок, я так и не разобралась — нашёл бутерброд раньше Борща и с победным видом понёсся через всю площадку. За ним устремился Борщ. За Борщом с воплем «это же его бутерброд!» побежала Людмила Георгиевна. Снег — или всё-таки Снежок — сделал круг почёта и уронил бутерброд прямо под ноги дяде Вите.
— Вот, — сказал дядя Витя, глядя на бутерброд. — Нашёлся.
— Витя, — произнесла Людмила Георгиевна, тяжело дыша после пробежки, — ты невозможный человек.
— Зато Борщ хороший, — парировал дядя Витя.
Борщ в этот момент делал вид, что никогда в жизни не видел никакого бутерброда и вообще пришёл сюда понюхать цветочки.
Пирожок наблюдал за всем этим сидя рядом со мной с видом театрального критика, которому спектакль в целом понравился, но есть замечания.
Была ещё история с лужей. Вернее, не с одной лужей, а с совершенно конкретной лужей у третьей скамейки — огромной, мутной, явно принципиальной. Колбаска, такса с характером более независимым, чем у большинства людей моего знакомства, каждый раз целенаправленно шла именно к этой луже. Её хозяйка, молодая женщина Катя, каждый раз этому удивлялась, хотя, казалось бы, уже должна была привыкнуть.
— Колбаска, нет! — кричала Катя на всю площадку.
Колбаска оборачивалась, смотрела на хозяйку с выражением «я тебя слышу, но мне всё равно», и входила в лужу.
— Катя, — сказала я однажды, — может, просто обходить эту скамейку?
Катя посмотрела на меня как на человека, открывшего что-то совершенно невероятное.
— Знаешь, — произнесла она медленно, — я ни разу об этом не подумала.
На следующей прогулке они обошли скамейку. Колбаска остановилась, с недоумением посмотрела туда, где должна была быть её любимая лужа, и побрела дальше с таким видом, что мир вокруг неё рухнул и смысл прогулки был безвозвратно утрачен.
Но больше всего мне запомнилась история, которая приключилась со мной лично — и которую я, честно говоря, долго не решалась никому рассказывать.
Дело было осенью, в самом её начале, когда ещё тепло, но листья уже желтеют и под ногами приятно шуршат. Мы с Пирожком гуляли в парке, и я, засмотревшись на уток в пруду, не сразу заметила, что поводок как-то странно натянулся.
Обернулась — а Пирожка нет.
То есть поводок есть. Натянутый. Уходит куда-то за куст. А собаки не видно.
— Пирожок? — позвала я осторожно.
Из-за куста донеслось сосредоточенное сопение.
Я обошла куст и обнаружила следующую картину: Пирожок стоял нос к носу с ёжиком. Ёжик свернулся в клубок. Пирожок его обнюхивал со всех сторон с таким выражением, как будто перед ним была математическая задача, решение которой он обязан найти во что бы то ни стало.
— Пирожок, — сказала я шёпотом, — отойди от ёжика.
Пирожок не отошёл. Он ткнулся носом в колючки, взвизгнул, отскочил, посмотрел на ёжика с обидой, снова подошёл и снова ткнулся. Потому что, судя по всему, решил проверить — вдруг в этот раз не укусит.
Укусило.
Пирожок сел, поднял лапу и посмотрел на меня с таким видом, что я немедленно почувствовала себя виноватой. За ёжика, за колючки, за саму природу и её несправедливое устройство.
— Ну, я же говорила, — сказала я.
Пирожок шмыгнул носом. Ёжик на всякий случай остался лежать клубком ещё минут пять после того, как мы ушли.
Когда я рассказала эту историю на площадке, дядя Витя открыл термос, налил себе чаю и сказал:
— Мой Борщ однажды так же с белкой познакомился.
— И что? — спросила Катя.
— Белка победила, — коротко ответил дядя Витя. — Борщ до сих пор на деревья косо смотрит.
Борщ, словно услышав свою фамилию, поднял голову и посмотрел на ближайшее дерево с нескрываемым подозрением.
Знаете, я не очень понимаю людей, которые говорят, что выгул собаки — это обязанность. Ну да, обязанность. Надо вставать, надо выходить, в дождь и в мороз, и в слякоть, и когда совсем не хочется. Всё это правда.
Но также правда, что именно на этих прогулках я узнала дядю Витю, который на вид кажется ворчливым и безразличным, а на самом деле каждый раз первым замечает, если у кого-то из собак что-то не так. Именно здесь Людмила Георгиевна, которая воюет с дядей Витей по расписанию, в прошлом году первая принесла ему горячего бульона, когда он пришёл на площадку с явной температурой и сказал, что с Борщом всё равно надо гулять. Именно тут Катя призналась, что Колбаска появилась у неё в самый тяжёлый период жизни, и теперь она не представляет, как бы всё сложилось без этой упрямой, лужелюбивой таксы.
А Пирожок, между прочим, за то время, что мы ходим гулять, научился делать одну вещь, которой я его совершенно не учила. Когда мне грустно — а иногда это бывает, чего уж скрывать, — он подходит, садится рядом и кладёт мне лапу на ногу. Просто кладёт. И смотрит своими выпученными глазами.
И знаете что? Помогает.
Так что если вы вдруг думаете, заводить собаку или нет — я вам ничего не скажу. Это дело личное. Но одно могу сказать точно: скучно точно не будет.
Мой Пирожок лично гарантирует.