Я выслушиваю эти упреки от человека, который уже полностью освоился на территории моей матери. Он стоит передо мной в маминых тапочках и невозмутимо размешивает чай. Мама умерла одиннадцать дней назад. А Геннадий Петрович уже переставил мебель в зале.
Я стою в прихожей и держу в руках пакет с мамиными лекарствами. Заехала забрать их для соседки — она пьет такие же, а выбрасывать жалко, стоят-то прилично. «Эналаприл», «Кардиомагнил», глазные капли — я помню все названия, потому что покупала их каждый месяц. Три года покупала. Он суп варил, а я лекарства возила. Но кто считает, правда?
Геннадий — мамин второй муж. Они расписались семь лет назад, маме тогда было шестьдесят два. Я обрадовалась. Искренне. Думала: хорошо, что не одна, есть кому воды подать, скорую вызвать, если что. Он тогда работал на складе, получал что-то около сорока тысяч. Молчаливый, руки золотые. Починил маме кран, поменял розетку, повесил карниз. Мама светилась от счастья. Я смотрела на неё и думала: повезло на старости лет.
Впервые мне стало не по себе года через два. Мама позвонила, голос какой-то сдавленный, будто она говорит, прикрывая трубку ладонью. Я спросила, что случилось. Она помялась и выдала: «Лен, Гена говорит, что уйдет, если я не перепишу на него квартиру. Говорит, ему нужны гарантии. Что я его не брошу на старости лет». Я сказала: «Мам, не вздумай». Она тихо: «Ну он обидится». Я сказала: «Пусть обижается». Она сказала «ладно» и повесила трубку. Таким голосом говорят «ладно», когда собираются сделать по-своему, что бы ты ни говорил.
Через полгода я узнала, что мама сходила к нотариусу. Написала завещание. На Геннадия. Узнала случайно — мама попросила достать из серванта папку с документами, я полезла в верхний ящик и увидела. Белый лист, нотариальная печать, «завещаю квартиру, расположенную по адресу...» Руки сами опустились. Спросила: «Мам, это что?» Она отвернулась к окну и сказала: «Ну а кому, Лен. Ты же у себя живешь».
Как будто это ответ. Как будто моя однокомнатная квартира, за которую я каждый месяц отдаю треть зарплаты в кредит, — это основание.
Я не стала скандалить. Думала, что это ее квартира, ее воля. Может, ей так спокойнее. Может, я и правда эгоистка. (Вот вы мне скажите, я эгоистка? Потому что я до сих пор прокручиваю это в голове и не могу остановиться.)
Мама тяжело болела последние полтора года. Диабет, давление, потом катаракта на оба глаза. Операцию делали в клинике, я отвозила ее, все четыре часа пробыла в коридоре, напряженно глядя на дверь и ожидая врачей. Геннадий не поехал. Сказал, что спина не позволяет долго сидеть в машине. До клиники от их дома — сорок минут. Сорок минут, люди. Спина.
Я приезжала три-четыре раза в неделю. Продукты, врачи, аптека, просто посидеть, когда ей совсем плохо. Геннадий действительно варил суп. Кидал в кастрюлю курицу, картошку, морковку, заливал водой. Мама ела и хвалила. Он стоял рядом и кивал с таким видом, будто он благодетель. Этим супом он потом будет оправдывать вообще все.
Когда маме совсем стало плохо — скорая, больница, реанимация, — я приехала в три часа ночи. До утра просидела в коридоре на корточках, потому что немногочисленные места заняли такие же ждущие родственники. Геннадий приехал в одиннадцать. С пакетом. Притащил бананы и яблочный сок. В отделение реанимации, куда вход с продуктами запрещен, для жены, которая лежит без сознания. Дальше коридора он не прошел. Сунул мне свои фрукты с соком, почесал затылок и сообщил, что поедет обратно, потому что коту пора давать корм, а я всё равно уже тут сижу.
Кота.
Кот у них огромный, закормленный до отвала, спокойно пережил бы пару часов без еды. Геннадий кормит его четыре раза в день по пакетику. Кот — это святое. Мать в реанимации — это «побудь с ней».
Мама умерла через шесть дней. Я была рядом. А Геннадий постоянно находил отговорки и был очень занят. Он позвонил через два часа после моего сообщения. Только через два часа. Сказал: «Спал, телефон был на беззвучном». Я стояла в больничном коридоре, держала телефон и слушала, как он зевает в трубку. Я даже комментировать это не стала.
Похороны организовывала я. Место, гроб, венки, поминки, автобус. Считала, звонила, торговалась, подписывала. Геннадий дал двадцать тысяч и сказал: «Больше нет, пенсия через неделю». Остальное — а остального набежало втрое больше — я оплатила с кредитки.
На девятый день я приехала к маме домой. Я переступила порог и увидела, что он уже вовсю хозяйничает. Сервант убрал, повесил здоровенный телевизор. А мамины фотографии в рамках снял и сложил на кухонном окне. Перевернул, чтобы не было видно. Меня затрясло от этой картины. Не прошло и двух недель с ее смерти, а ее уже убрали с глаз долой.
— Гена, зачем ты убрал фотографии?
— Да они пылью покрылись. Потом, может, повешу.
Может. Потом. У него «потом» — это никогда, я уже поняла.
Он сел за стол и достал папку. Коричневая, из кожзаменителя, на молнии — мамина. Внутри — завещание, свидетельство о собственности, техпаспорт, свидетельство о смерти, свидетельство о браке. Он аккуратно разложил все передо мной, по порядку, как будто готовился. И начал:
— Лен, я сразу скажу, чтобы потом не было недоразумений. Квартира по завещанию моя. Я знаю, что ты можешь претендовать на обязательную долю, но я заранее навел справки: инвалидности у тебя нет, сама себя обеспечиваешь, поэтому закон полностью на моей стороне. Так что давай без этого.
Без этого. У меня мать девять дней как умерла, а он мне тут юридическую лекцию читает за ее столом, на ее клеенке, в ее тапочках.
— Я не за квартирой приехала, Гена.
— Ну и хорошо. А то, знаешь, бывает, люди начинают...
Он не договорил, но взгляд у него был такой, словно он пытался прочитать по моему лицу, не вру ли я, ожидая от меня подвоха. И добавил:
— Я за ней ухаживал. Имею право.
Суп и бананы в реанимацию — вот и весь уход.
Я молча встала. Подошла к серванту. Открыла нижний ящик. Там мамина шкатулка — деревянная, лакированная, она привезла ее из Суздаля, мы ездили туда вместе, мне было двадцать. Внутри — сережки, обручальное кольцо от первого брака с моим отцом, цепочка, крестик. Я взяла шкатулку обеими руками.
— Это тоже в завещании?
Он вскочил со стула.
— Лен, положи. Это в квартире, это всё...
— Это мамино кольцо с моим отцом. Ты серьезно?
Он сел обратно. Пожевал губами. Потом тише:
— Я не то чтобы... просто порядок есть порядок.
Порядок. Теперь у человека, который в одиннадцать утра приехал в реанимацию с бананами, порядок.
Я положила шкатулку в сумку. Подошла к подоконнику, взяла стопку маминых фотографий и убрала их туда же. Вернулась к столу, открыла папку, достала свидетельство о смерти. Убрала к себе. Свидетельство о браке положила обратно.
— Свидетельство о смерти матери должно быть у меня. Я — дочь.
Он смотрел на меня. Я видела, как он перебирает варианты: накричать, попросить, надавить. Не нашел. Сказал:
— Ты на эмоциях, Лена. Потом пожалеешь.
Я застегнула сумку. Надела куртку. У двери обернулась.
— Геннадий Петрович, организация похорон обошлась мне в шестьдесят тысяч сверху ваших двадцати. Реквизиты я отправлю сообщением. Раз вы теперь полноправный наследник, сможете всё компенсировать.
Он стоял в коридоре в маминых тапочках. На его лице застыло глупое выражение. Он явно хотел что-то возразить, но не нашел слов.
Я вышла, занесла пакет с лекарствами соседке и вызвала такси. Села на заднее сиденье, сумку — на колени. Шкатулка внутри звякнула, когда машина тронулась.
Вечером пришло сообщение. «Лена, ты неправильно всё поняла. Давай поговорим. Мама бы не хотела, чтобы мы ссорились». Мама бы не хотела. Теперь он и за мёртвую маму решает, чего бы она хотела. Как удобно — с мёртвыми не спорят.
Я закрыла переписку и отложила телефон.
Сижу на кухне. Передо мной шкатулка, открытая. Ее обручальное кольцо не налезает мне даже на мизинец — мама была худенькой, с маленькими руками. Разложила по столу фотографии. Мама молодая, с химической завивкой. Мама со мной на руках щурится от солнца. Мама на даче в панамке, в одной руке шланг, в другой — куст помидоров. На обороте одной из фотографий — мамин почерк, синяя ручка, круглые буквы: «Ленке 6 лет, первый раз на море».
Чайник щелкнул. Я встала, налила кипяток в кружку. Бросила пакетик. Такой же, какой покупала мама.