После смерти отца мама продала все имущество и отдала деньги любимому сыну. Думала, он возьмет ее к себе. А брат к тому времени развелся, жил один — все прибрал к своим рукам, а мать отправил ко мне со словами: «Езжайте, мама, до Ленки в Сочи». И отправил — с двумя сумками и котом в придачу.
У нас свой небольшой домик, но делить его с тещей мой муж отказался. Поэтому пришлось делать пристрой. Взяли кредит. И что вы думаете? Мать живет с нами в отдельном пристрое, со своим входом и удобствами, а всю пенсию отправляет «сыночке»: «ему надо, семью надо, он же еще не устроился».
На минуточку — брату уже пятьдесят три годика. Мужа моего, который ей все своими руками построил, сумки носит, на море возит, терпеть не может все тридцать лет, пока мы женаты. И целыми днями грустит от тоски по сыночке. Свой кредит мы теперь платим, а она только про моего брата думает. Мы будто обязаны, а ей плевать на наши проблемы.
Ей уже восемьдесят семь. Мы за ней ухаживаем. Ни копейки денег нам не дает. Я ей говорю: ты же живешь с нами и должна хоть что-то оплачивать, переводи хоть часть пенсии. Она отказывается. Брат младший. Я с трех лет ему нянька, и вся любовь родителей досталась ему. А мне — только придирки. Ушла из дома в восемнадцать, родители совсем не помогали. Я ей иногда говорю: кому служишь, тот пусть тебя и досматривает. Она затихает на время, а потом опять все про сына и сына только и говорит.
А уж внучка, которая осталась с женой брата, для нее вообще неизбывная боль: «Как же там Алисочка без нее?» У нас дети уже взрослые, живут отдельно, но мать и раньше к ним как к внукам не относилась, так и сейчас почти не вспоминает.
Она уже еле ходит. Выхода все равно нет — не выгоню же я ее. Брат живет один в двухкомнатной квартире, мать к себе отказывается брать категорически, но деньгами, конечно, пользуется — не отказывается. Так мать еще и страховку хочет оформить, чтобы «сыночке» выплатили после ее смерти. Я ей как-то предложила оформить опеку — отказалась.
Кто-то осудит: мол, в детстве с детей родители денег не требуют, а сейчас мать как ребенок — надо о ней заботиться. Но только почему все — мы, а брат как бы в стороне? И еще: когда одинокие старики соглашаются на опеку государства, отдавая имущество, в пансионатах о них заботятся, как могут, но не бесплатно. А мы взяли на себя такую обузу — и выхода нет.
Теперь мой брат приезжает к нам в Сочи в гости. Раз в год, от силы на неделю. Останавливается, конечно, у нас, в мамином пристрое. Привозит ей конфеты и дешевое печенье, целует в щеку, называет «мамочка». Она в эти дни просто светится, суетится, достает заготовленные из своей пенсии купюры — «на дорогу, сынок».
Он берет, не глядя, сует в карман. Сидит с ней на кухне, пьет чай и рассказывает, как у него все сложно, как тяжело одному, какая у него ответственная работа. Она слушает, ловит каждое слово, а в глазах у нее слеза умиления. Я же в эти дни превращаюсь в бесплатную кухарку и горничную для дорогого гостя.
После его отъезда наступает худшее. Она плачет. Не потому что он уехал, а потому что «бедненький опять один, в пустой квартире». Ее мир снова съеживается до размеров экрана старого телефона, по которому она ждет его редких звонков. А мы возвращаемся к обычному распорядку: принести продукты, помочь помыться, убраться, отвезти к врачу.
Муж ходит мрачнее тучи, но молчит. Мы уже и ссориться на эту тему перестали — все давно сказано, а толку ноль. Только стена молчаливого напряжения между нашим домом и ее пристройкой становится все толще.
Иногда мне кажется, что я ненавижу ее. Не в момент, когда мою ее пол или готовлю отдельно диетический обед, а поздно ночью, когда лежу без сна и слушаю, как муж ворочается рядом. Ненавижу этой тихой, выжженной ненавистью, которая не рвется наружу, а медленно точит душу изнутри. Потом приходит утро, и я снова иду к ней — дать таблетки, проветрить комнату. Ненависть куда-то проваливается, остается лишь привычная усталость и чувство, что так будет всегда.
Она боится умирать. Это я вижу по тому, как она цепляется за жизнь, хотя и жалуется на нее постоянно. Но ее страх — не о том, что она оставит меня одну с этой ношей, и не о том, как мы будем без нее. Ее страх — о нем. «Кто же будет переводить ему пенсию?», «Как же он один справится?». Ее последние мысли, я уверена, будут о нем. И эта мысль обжигает сильнее всего. Я, как два кляча, тяну эту телегу до самого края, а ее взгляд прикован к тому, кто бежит впереди налегке и даже не оглядывается.
И выхода, действительно, нет. Только ждать. Ждать, пока не закончится этот долгий, несправедливый путь. А после, наверное, придется звонить брату, чтобы решать вопросы, которые его никогда не интересовали. Он, конечно, вздохнет и скажет: «Делай, как знаешь, у меня дела». И повесит трубку. И мы останемся один на один с тишиной в пустом пристрое, с выплатами по кредиту и с этой горькой, безысходной правдой: что любовь, как и наследство, достается не по труду, а по чьей-то слепой, необъяснимой воле. И с этим жить дальше.
Но однажды утром я застаю ее не плачущей, а сидящей на кровати с необычно прямым и сухим взглядом. «Отнеси, — говорит она, протягивая мне конверт. — В банк. Чтобы перевели ему в январе, на его день рождения». На следующий день я отнесла деньги. Но по дороге купила ей мягких пряников, которые она любила. Когда я подала ей чай с этим пряником, она удивленно моргнула, потом отломила крохотный кусочек.
И вдруг, жуя, тихо, безо всякой связи сказала: «Ты в детстве тоже волосами в суп лезла». Это было не «спасибо». Это было что-то другое. Мгновенная трещина в стене, щель, в которую на секунду пробился свет нашего общего, давно забытого прошлого, где не было ни ее, ни моей вины. Потом она снова потупила взгляд в свою чашку, и щель закрылась. Но что-то сдвинулось.
Муж, увидев пустую коробку от пряников вечером, лишь поднял на меня вопрошающий взгляд, мол, это кому. «Просто так», — пробормотала я. Он кивнул и больше не спрашивал. А ночью он не ворочался. Лежал на спине, тихо и ровно дыша.
Я перестала считать дни до конца. Не потому, что стало легче. Груз не стал меньше, усталость не отступила. Я смотрю на ее руки, вытирающие крошки со стола, на спину мужа, несущего из гаража ее лекарства, на свой собственное отражение в окне в пять утра.
Когда брат позвонит после ее ухода, я, наверное, не стану кричать или плакать. Я просто скажу сухие, необходимые слова: дата, время, что нужно подписать. И, положив трубку, выключу свет в ее опустевшей комнате. Потом сяду на ее порожек, там, где она всегда грелась на солнышке, и буду ждать, пока муж закончит разговор с ритуальным агентом.
И, возможно, в этот первый вечер без нее мы молча разделим тот самый пряник, который остался. Не в память о ней. А в память о том мгновении, когда мы нашли в себе силы купить его просто так. Без надежды на благодарность, без расчета, без взятки судьбе. Просто потому, что путь — долгий, а пряник — сладкий. И это, кажется, единственный смысл, который нам удалось из всей этой истории вынести.
Мам, а тебе пенсия пришла?
Да, дочь, два часа назад перевели, наконец-то.
Так чего ждешь?
Не поняла.
Почему мне еще не перевела?
Потому что у Алены и ее детей в этом месяце день рождения. Ты забыла?
Как я могу забыть день рождения моей родной сестры и племянника? Как это связано с твоей пенсией, не пойму.
Хочу со своей пенсии им подарочки купить.
Я думаю, они уже получили свой подарок, когда отказались, чтобы ты с ними жила.
Прекрати, пожалуйста, ты же знаешь, что от нее это не зависит, она ничего не могла сделать.
Ну конечно. Ее муж даже свою мать видеть не хочет, чтобы она даже в гости к ним приходила, а не то чтобы ты жила с ними. Мамочка, обойдутся они без подарочка.
Ну, я тебе в прошлом месяце целых 2 000 оставляла. Что ты с ними сделала?
Я хлеб на них покупала.
Хлеб покупала….