Следующая посетительница оказалась еще интереснее. Она с порога сказала, что она болеет. Она ю одинока и рассказала следующее.
- Необходимо было освободиться, чтобы совершенно ничего не тревожило, не смущало, не занимало мысли, чтобы можно было спокойно закрыть эту дверь и не думать о том, что за ней, чтобы из какого-нибудь пустяка — там — не вырос монстр, который вырвется наружу до того, как я вернусь. Проще говоря, до отпуска я хотела завершить на работе все дела.
- Так и в это время вы заболели?
- Нет, дослушайте. Три и семь минут ночи показал компьютер, когда я откатилась в кресле от экрана. Я была уже свободна. Домой возвращалась пешком. Обходила лужу, останавливалась перед одиноко и страшно летящей по проспекту машиной (и водителя в ней не увидела; да был ли?). Человек курил на балконе. Небо над городом стояло коричневое и как будто горящее в глубине.
До дому я добралась в начале пятого. С трудом нашла в сумочке ключи.
Вошла в квартиру, затворила дверь и поняла, как устала. Стащила туфли и пошла по холодному полу босиком. Цветам на подоконнике сказала “здравствуйте”, потрогала землю в горшках, полила и сама почувствовала вкус этой воды; сама была сухой землей, постепенно насыщающейся, и была растением, корнями его, сосущими воду. Отворила форточку. Небо из коричневого становилось бледно-розовым. Солнце всходило. Я задвинула занавески и легла на диван под плед.
В этот момент Еремей стал вглядываться в посетительницц. Речь была странной, вроде и логичной, но какой то отрывистой, невнятной. А А девушка продолжила.
- Прежде чем уснуть, удивилась, что не побоялась идти одна пешком в такой глухой час; я же всегда была трусихой. От усталости забыла бояться. И от радости — что отпуск впереди.
- Так.
- Спала я сладко и проснулась со сладким вкусом сна на губах. Вставать было лень. Даже глаза было лень открывать. Я лежала и гадала, сколько сейчас времени, да и число какое, я не знала, могла и больше суток проспать. Судя по звукам с улицы, был день, в крайнем случае — ранний вечер: дети еще гуляли и перекрикивались. Сосед за стеной слушал что-то однообразное, бессмысленное. Я провела рукой по ворсистому пледу, вздохнула и открыла глаза. Часы показывали пять, пять вечера, судя по всему. Я встала и побрела в ванную. После, нажарила картошки, съела прямо со сковородки. Включила радио, ноги положила на табуретку. И слушала дурацкий разговор про перемещения в верхних эшелонах власти, а представляла эшелоны военные, с солдатами и боевой техникой, они стояли на перегонах, солдаты спрыгивали на насыпь черными сапогами. Кто-то упал — засмеялись. Видела я это в каком-то фильме, черно-белом, и потому солдат представляла черно-белыми, и траву, и небо; что-то и в нем было черное, туча, должно быть. По радио уже шла игра с отгадыванием литературных персонажей. Я угадала Раскольникова и Пьера Безухова, современной литературы я не знала. Зазвонил мобильный, и я пошла искать сумку, из которой он звонил.
Еремей снова напрягся, перед ним сидела явно душевнобольная.
- Я смотрела телевизор, устала от телевизора и выключила. Увидела, что уже темно в комнате, что небо коричневое за окном. Подумала, что надо выйти и посмотреть почту. Подошла к двери, взялась за ручку. И не смогла повернуть замок. Услышала голос соседки на площадке, не захотела встречаться, отвечать на вопросы.
Соседка ушла, но я дверь не отворила. Я осознала, стоя перед этой дверью, что самое большое мое желание сейчас — остаться дома. Мне и подумать было страшно, что надо пройти мимо кого-то, пусть даже незнакомого. Мне казалось, любой взгляд отнимет у меня все силы.
Когда поняла, что не могу выйти из дома и даже позвонить кому бы то ни было, рассмотрела запасы. Крупы манной была пачка. Гречки — полпачки. Спагетти две упаковки… Составила реестр, рассчитала, сколько чего можно потратить в день и сколько дней можно так продержаться.
Кое-что я сделала по дому: постирала, окно вымыла наконец-то в кухне, но только изнутри. Такая трата энергии была расточительством, и в дальнейшем я старалась больше спать, лежать, не двигаться, не думать о еде, которой становилось все меньше и меньше; а от соседей так вкусно пахло, беспрерывно они что-то готовили, то баклажаны томили с помидорами и чесноком, то борщ варили, то курицу жарили, от одних только запахов можно было умереть, она закрывала дверь в кухню, но они все равно просачивались.
Я ничего не могла с собой поделать, отвращение — люди кругом, люди! — перебивало страх смерти. Умереть казалось легче. Без особого ужаса я представляла, как доедаю последнюю крупинку гречки или последнюю макаронину и остается одна вода, на ней еще можно протянуть с месяц. А дальше? Тишина. К которой я так стремительно приближалась.
- Иногда - сказал Ермемей - душевные болезни сильнее физических.
- А при чем тут душевная болезнь? - странно и как то страшно улыбнулась посетительница.
- Нет, не при чем. Ге обращайте внимания, я могу дотронуться до вашей головы?
- Зачем?
- Посмотреть есть ли у вас болезни - говорил как с маленькой Еремей.
- А, тогда да. Трогайте.
Еремей встал и начал лечение. Без ее позволения, так как она явно не давала отчета своим словам и действиям.