Я всегда была аномально везучей. Родственники шептались, что я «родилась в рубашке», но теперь я думаю, что это была не благодать, а лишь долгий откорм перед забоем. Моя жизнь напоминала приторную сказку: безупречное здоровье, любящие родители, муж, в котором я растворялась, и двое детей, чьи глаза светились жизнью.
Когда муж получил повышение, мы решили купить дом у моря. Вариант нашелся пугающе быстро. Белоснежный двухэтажный коттедж, утопающий в олеандрах и кипарисах, продавался за бесценок. Хозяйка, серая сгорбленная женщина с глазами, похожими на мутные колодцы, сослалась на нужду. Мы, ослепленные жадностью до счастья, не почувствовали холода, исходившего от ее сухих рук, когда подписывали бумаги.
Она уехала в сумерках, не оглядываясь. Когда я вошла в дом с тряпкой и ведрами, первая же комната заставила меня похолодеть. На подоконнике в ряд стояли стаканы, туго набитые черной могильной землей. В центр каждого были воткнуты оплавленные церковные свечи, скрученные по две. Напротив стояло массивное зеркало, занавешенное старым, пахнущим тленом бархатом.
В углах комнат я находила россыпи почерневшей мелочи. Тогда я списала это на маразм старухи. Как же я ошибалась. Это были не странности — это были метки.
Через три дня мне приснился сон. Тягучий, как деготь. Я вхожу в гостиную и вижу бывшую хозяйку. Она сидит в кресле моего мужа и пересчитывает монеты, которые с лязгом падают на пол. Металл искрится трупным светом. Она медленно повернула голову — шея хрустнула, как сухая ветка — и прошипела:
«Дешево дом отдала, да дорогое взяла. Свое горе вымела — в твой подол пересыпала».
Я проснулась в ледяном поту. В ту же секунду в доме треснуло зеркало — то самое, под черной тканью.
Беды не посыпались — они нахлынули черной волной. Мужа вызвали в город из-за внезапной проверки, а через неделю мне привезли его в закрытом гробу. Сердце. Спортивное, здоровое сердце сорокалетнего мужчины просто разорвалось в клочья.
Я не успела оплакать его. Море, которое еще вчера ласково шептало под окнами, забрало мою старшую дочь. Ее нашли на мелководье, лицо было искажено таким ужасом, будто она увидела под водой нечто, не принадлежащее миру живых. Моя мать, не выдержав криков внучки, которые, казалось, все еще звучали в пустых коридорах дома, ушла следом — я нашла ее в той самой комнате с землей.
Я начала чахнуть. Моя кожа приобрела землистый оттенок, а младшая дочь перестала смеяться, лишь смотрела в углы и шептала чье-то имя.
Ко мне зашла соседка — сухопарая старуха, пахнущая ладаном. Она смотрела на меня с колючей жалостью.
— Зря вы здесь остались, — проскрежетала она. — В этом доме мать прошлой хозяйки вырезала семью, прежде чем взрезать себе горло. Потом были аварии, инфаркты, безумие. Весь их род гнил заживо. Им сказали: «Хотите жить — передайте беду с ключами. Пусть другой купит ваше проклятие».
Они не дом мне продали. Они продали мне свою смерть. Каждая монета в углу была слезой, каждый стакан с землей — привязкой к могиле.
Сегодня я вымыла полы. Я снова расставила стаканы с землей, которые нашла в подвале, и зажгла свечи. Мои руки дрожат, но взгляд ясен. Я слышу, как моя дочь кашляет в спальне — этот кашель звучит как могильный хрип.
Завтра приедут покупатели. Молодая пара, влюбленные и невыносимо счастливые. Они напоминают меня прежнюю. Я улыбнусь им, сделаю огромную скидку и подпишу бумаги ледяной рукой.
Мне их жаль. Но я очень хочу, чтобы моя дочь жила. Даже если ради этого мне придется скормить этому дому чужие жизни.