Я точно помню, что врач в поликлинике выписала один рецепт — на это новое «хорошее» для женщин после 45, про которое сейчас в каждой передаче трубят.
А в сумке их оказалось два. Оба розовые. Оба с синими печатями.
Первого апреля, говорят, в аптеки завезли надежду. Новое лекарство от приливов, от этого вечного внутреннего вентилятора, который крутит на полную, а прохлады не даёт.
Валентина Петровна с пятого этажа уже три упаковки купила. Говорит: «Лида, это чудо. Пьёшь — и будто тебе снова тридцать, и на улице всегда прохладный октябрь». Я тоже пошла. Записалась через интернет, дождалась пятницы.
В поликлинике на Кирова всё как всегда. Линолеум в серых разводах, в углу кулер булькает — утробно так, будто сам пить хочет.
Очередь из женщин с одинаковыми усталыми глазами. Сидим, обмахиваемся кто чем: кто старой газетой, кто папкой с анализами. Ждём.
Вы тоже, наверное, видели эту рекламу? Обещают, что всё пройдёт, и жизнь станет «тихой». Я вот поверила. Даже причесалась покрасивее, хотя в коридоре всё равно вспотела через пять минут.
В этом душном покое мы все кажемся сёстрами, которых разлучили в Соцфонде.
— Б-47, кабинет двенадцать, — пикнуло табло.
Врач, девочка совсем, губы поджаты, на белом халате ни пятнышка. Написала что-то в компьютере, принтер за спиной шурх-шурх — выдал узкую полоску. Розовую.
— Вот, принимайте по одной. Это от симптомов.
— А от чего ещё? — спросила я зачем-то.
Она посмотрела на меня поверх очков.
— От симптомов, женщина. Следующий.
Дома я выложила всё на стол. Ключи, чек на хлеб и молоко, два розовых листка. На первом — название латынью, дозировка, всё чин по чину. А на втором...
Я перечитала трижды. Текст был мелкий, как инструкция к каплям, но русский. Вместо названия лекарства стояло: «Рецепт №41-13. Параллельный вариант».
А ниже, в графе диагноз: «Невысказанное Толику в ноябре девяносто шестого». И печать в углу странная, синяя, но буквы не разобрать. Присмотрелась — «Отдел 7-Б. Временное хранение».
Тихо. Только холодильник на кухне гудит.
В девяносто шестом я ведь так и не сказала Толику, что знаю про ту женщину из расчётного центра. Он стоял в коридоре, курил в открытую форточку, а на улице был такой мороз, что птицы на лету мёрзли.
А мне было жарко. Я стояла в одной ночной рубашке и чувствовала, как внутри всё закипает. Но промолчала. Поставила чайник. Сделала вид, что всё хорошо.
Тридцать лет этот жар копился. Как пар в закрытой кастрюле. А теперь система, видать, дала сбой и выписала мне рецепт на это самое прошлое.
Зашла Валентина Петровна. Принесла варенье из кабачков — она их, кажется, даже в чай кладёт.
— Ой, Лида, ты чего окно-то нараспашку? Продует ведь! Гляди, и рецепт твой улетит.
Она цапнула розовый листок со стола, прищурилась.
— Обычное дело, Лида. Глюк в компьютере. Видишь, написано — вариант расчётный. Это они для отчетности печатают, когда база виснет. Не бери в голову. Выпей своего «хорошего» и ложись.
Она ушла, оставив запах варенья и уверенность в том, что мир прост и понятен. А я осталась.
Я вспомнила то утро в девяносто шестом. Как изолента на ручке чайника плавилась. Как Толик смотрел мимо меня. Мы всё ищем пилюлю, чтобы выключить чувства. А чувства — они как тени в поликлинике: чем ярче свет нашего «всё нормально», тем они чернее и жарче.
Я сложила розовый листок вчетверо. Положила не в сумку — в шкатулку, где старые фотографии. Пилюли пить не стала.
Вентилятор я убрала в кладовку. Пускай стоит. Окно закрывать не буду, чтобы тянуло прохладой. На завтра обещали дождь. Обычная пятница.
Вы тоже ловите себя на мысли, что ищете в аптеке не лекарство, а способ выключить эту бесконечную внутреннюю жару?
Если вам тоже кажется, что в обычных справках иногда написано слишком много правды — заходите. В нашем Архиве мы собираем именно такие тихие сбои.