Этот рассказ, услышанный от преподавательницы в студенческие годы, до сих пор вызывает у меня ледяную дрожь. В нем нет простого совпадения — в нем чувствуется тяжелое, гнилостное дыхание самой Смерти, которая в «лихие девяностые» ходила по улицам открыто, выбирая жертв наугад.
Девяностые годы были временем не просто хаоса, а какого-то первобытного бесправия. Воздух казался липким от предчувствия беды, а городские окраины задыхались в дыму горящих киосков. Обычный поход за хлебом мог закончиться в морге, если ты оказывался на линии огня между двумя «бригадами».
Ольге Владимировне этот сон приснился глухой, беспросветной зимой. За окном выла метель, а в квартире было так холодно, что пар шел изо рта. Но во сне царило удушливое, неестественное лето.
Она видела себя и маленькую дочь Лену на залитой солнцем улице. Все было слишком ярким, кричащим, словно реальность выкрутили на максимум. На Ольге — ослепительно белое платье с тяжелым поясом, напоминающим саван, на дочери — странный наряд из тяжелого зеленого шелка, расшитый диковинными цветами, которые казались живыми и шевелились при каждом шаге.
Они смеялись, но смех застревал в горле, превращаясь в сиплый хрип. Купив эскимо, они направились к парку. Внезапно птицы смолкли. Небо над головой не просто затянулось тучами — оно почернело, будто в него плеснули густой тушью, в которой почудились искаженные лица.
Ветер завыл по-человечески, и на город обрушился ледяной ливень. Они бросились под вековой дуб, чьи ветви походили на костлявые пальцы. Ольга взглянула на Леночку и закричала, но из горла вылетел лишь хрип:
С зеленого шелка стекали не капли дождя, а густые, бурые струи, пахнущие старым железом и бойней.
Дочь, бледная как мертвец, с восковой кожей, выронила мороженое в липкую грязь. Её глаза превратились в огромные черные провалы.
Девочка указала дрожащим пальцем на грудь матери. Там, на девственно белой ткани, прямо против сердца, начало расплываться черно-алое пятно, пульсирующее в такт затихающему пульсу.
Ольга проснулась в ледяном поту, чувствуя, как в груди, под кожей, что-то жжет, будто туда приложили раскаленное клеймо.
Зимний кошмар стерся, погребенный под бытовыми заботами. Но летом муж вернулся из длительной командировки в Чехию. Он распаковал чемоданы и там было белое платье — один в один из сна. Тот же крой, тот же тяжелый пояс. Ольга коснулась ткани, и её ударило статическим электричеством.
Зеленое платье — с теми же пугающе детальными цветами, чьи лепестки в полумраке казались багровыми.
Ольга испытала острый приступ тошноты, но муж так радовался, что она заставила себя улыбнуться. Роковой день настал спустя неделю.
Они вышли на прогулку. Стоял удушливый зной, асфальт плавился, источая химический запах. Чувство дежавю накрыло Ольгу Владимировну внезапно, словно удар кувалдой в затылок. Мир вокруг начал терять звуки: шум машин стал глухим, далеким, будто они оказались под толщей воды.
Когда дочь Лена потянула её к точно такой же палатке, как во сне, и попросила именно эскимо в фольге, пазл сложился. В ушах зазвенело. Ольга посмотрела на небо: оно было чистым, но в мареве горячего воздуха ей на мгновение померещились те самые черные тучи из кошмара.
«Это не дождь. Это свинец», — пронеслась в голове ледяная мысль.
Она поняла: алое пятно на груди было не предсказанием погоды. Это была оптическая метка стрелка, выбиравшего цель. Белое платье служило идеальной мишенью.
Не объясняя ничего, Ольга мертвой хваткой вцепилась в плечо ребенка — так сильно, что девочка вскрикнула. Она не просто пошла, она рванула в темный, вонючий пролет между старыми домами, почти волоча ребенка за собой по щербатому бетону.
Спустя пять секунд за спиной, там, где они только что стояли, пространство разорвал сухой, захлебывающийся лай автоматов и звон разбитого стекла витрин. Воздух наполнился криками и визгом тормозов.
Они вбежали в квартиру и заперлись на все замки, подпирая дверь стулом. Вечером по ТВ буднично, как о погоде, сообщили: «разборка на центральной улице, перестрелка между группировками». Были раненые.
Ольга Владимировна смотрела на свое белое платье, брошенное в углу. В сумерках комнаты оно казалось неподвижным призраком. Она знала: в ту зимнюю ночь кто-то или что-то из другого мира допустило ошибку в расчетах и случайно показало ей финал её собственной жизни. Она обманула Костлявую в тот день, но с тех пор Ольга больше никогда не носила белое и навсегда возненавидела запах эскимо.