Нотариус перевернул страницу и негромко кашлянул.
— Жилой дом по адресу... завещается внучке Ковалёвой Ниной Сергеевной.
Артём сидел напротив. Смотрел на стол. Потом — на Нину. Потом снова на стол.
— Это какая-то ошибка, — произнёс он наконец.
Нотариус поднял глаза поверх очков.
— Никакой ошибки. Документ удостоверен в марте прошлого года. Дееспособность завещателя подтверждена.
Артём открыл рот. Закрыл. Взял со стола стакан с водой, который ему никто не предлагал, поставил обратно.
Нина держала сумку на коленях и смотрела в окно.
Она знала про завещание. Мария Степановна сказала ей сама — полтора года назад, поздним октябрьским вечером. Нина тогда укладывала её спать после очередного похода к врачу, поправляла одеяло, когда бабушка сказала — просто, без предисловий:
— Нина. Дом — твой. Я всё оформила у нотариуса. Ты знай.
Нина не ответила ничего особенного. Только переспросила — уверена ли. Мария Степановна посмотрела на неё с мягким раздражением человека, которого переспрашивают о том, что он уже обдумал.
— Я сказала — значит, уверена.
Нина убрала лишнюю подушку с кровати и ушла на кухню ставить чайник.
Артём позвонил через полтора часа после нотариуса.
— Нин, ты понимаешь, что это несправедливо?
— Артём...
— Нет, ты ответь. — Голос у него был ровный, почти деловой. — Это бабушкин дом. Мы оба её внуки. На каком основании тебе, а не мне?
— На основании её завещания.
— Она была старая. Плохо соображала в последнее время. Её легко было уговорить — ты всё время была рядом, ты и уговорила.
Нина помолчала секунду.
— Когда ты последний раз у неё был?
Пауза.
— При чём тут это? Я работал. У меня была своя жизнь. Нельзя же измерять любовь к бабушке количеством приездов.
— Хорошо, — сказала Нина. — Давай не будем.
Нажала отбой. Поставила телефон на стол экраном вниз.
Артём всегда был любимцем. Это знали все в семье — знали и принимали как данность, как погоду.
Мария Степановна говорила о нём с особой теплотой: «Артёмка — в деда пошёл, высокий, красивый, голова светлая». Когда он приезжал — раз в год, обычно на новогодние или на пару дней летом — она доставала лучшую посуду, пекла пироги с капустой, звонила соседке тёте Зое: «Зоя, внучок приехал!» Артём сидел за столом, ел с аппетитом, рассказывал про работу, про поездки, про планы. Бабушка слушала и светилась.
Нина не обижалась. Она жила в пяти остановках на автобусе. Приезжала по субботам — привозила продукты, мыла полы, проверяла таблетки. Иногда в среду вечером, если что-то подсказывало, что надо.
Когда у Марии Степановны начали болеть ноги — три года назад — Нина записала её в поликлинику. Получала талончики, отсиживала очереди. Носила с собой блокнот, куда записывала назначения и дозировки — потому что бабушка путала, а Нина не хотела, чтобы путала.
Потом — физиотерапия. Каждый вторник. Нина забирала Марию Степановну в восемь тридцать, везла на процедуры, сидела в коридоре с книгой или с рабочим ноутбуком, везла обратно, обедала вместе с ней.
Артём звонил раз в месяц. Бодро, коротко. «Баб, ты как? Молодец. Ну, целую, береги себя.»
Мария Степановна после этих звонков всегда улыбалась.
Нина видела эту улыбку. И не говорила ничего.
Через два дня после нотариуса позвонила тётя Валентина. Мама Артёма. Голос у неё был заготовлен заранее — Нина это почувствовала по первой же фразе.
— Нина, нам нужно серьёзно поговорить.
— Слушаю, тёть Валь.
— Бабушка написала это завещание в нездравом уме. Последний год она плохо соображала, это все знают. Её можно было уговорить на что угодно. Ты постоянно крутилась рядом, вот и воспользовалась.
— Нотариус подтвердил дееспособность при удостоверении завещания. Это не моё мнение — это юридический документ.
— Документы можно оформить как угодно! — Голос у Валентины пошёл вверх. — Артём учился, работал, строил жизнь. У него не было возможности всё бросить и ехать к бабушке каждые выходные! А ты что, не могла по-человечески? Ты же знала, как он к ней относится. Мы же семья!
Нина аккуратно переложила телефон из правой руки в левую.
— Тёть Валь, завещание оформила бабушка. Не я. Все вопросы — к ней. Но она, к сожалению, уже не ответит.
Долгая пауза.
— Ты пожалеешь об этом, — сказала Валентина тихо.
— Возможно, — ответила Нина. — До свидания.
Дом стоял на краю посёлка. Небольшой, деревянный, с синими ставнями, которые Нина красила сама два лета назад. За домом — огород, яблоня, сарай с норовистым замком.
Нина приехала через неделю после нотариуса. Официально — забрать документы и посмотреть, что нужно починить. На самом деле — просто побыть.
В комнате стояла привычная тишина. Пахло старым деревом, немного нафталином и ещё чем-то — не запахом, а скорее ощущением. Нина не стала его анализировать. Прошла в спальню.
На комоде, под стеклянным колокольчиком с петухом, лежал конверт. На нём — её имя. Аккуратный, чуть дрожащий почерк.
Нина открыла.
Письмо было коротким. Четыре строки.
«Нина. Ты приходила не потому что должна была. Поэтому дом — твой. Артём хороший мальчик, но он думал, что успеет. Береги печку — она норовистая.»
Нина сложила листок пополам. Положила в нагрудный карман куртки.
Посмотрела на печку.
Сделала глубокий вдох.
Семья давила ещё месяц.
Тётя Валентина написала в общий родственный чат, что «по-человечески нельзя так поступать с родными». Какой-то дальний дядя, которого Нина видела трижды в жизни, позвонил и предложил «договориться по-хорошему — разделить хотя бы». Артём прислал длинное сообщение — спокойное, почти юридическое — о том, что «бабушка не могла всё взвесить» и что он готов «обсудить компромисс».
Нина читала. Не отвечала в чат. На прямые звонки отвечала коротко и без злости.
Через месяц разговоры стихли.