Люда готовилась к этой поездке, как к генеральному сражению. Списки, маршруты, билеты, брони — всё было расписано по дням, часам, даже минутам. Наталья Петровна, глядя на дочь, только качала головой, но и сама к поездке подготовилась серьезно. Еще весной начала откладывать с каждой пенсии — по три-пять тысяч, как учила Люда. В огороде навела порядок такой, что соседки завидовали: все грядки прополоты, огурцы засолены, варенье сварено. Купила себе новые наряды — легкое платье, удобные туфли, взяла белую шляпу из рисовой соломки, которую привезла из Сочи.
— В Питере, говорят, люди нарядные ходят, — объяснила она. — Не хочу хуже других выглядеть.
— Мама, ты в шляпе будешь лучше всех, — засмеялась Люда.
В дорогу Наталья Петровна напекла пирожков, целый пакет. Поехали поездом. Люда хотела взять билеты на самолет — быстрее, удобнее. Но мама сказала твердо:
— Не надо мне твоего самолета. Я на поезде поеду. Спокойно, с видом. И не страшно.
И Люда согласилась. Поезд — это тоже путешествие. Мерный стук колес, мелькающие за окном поля и леса, разговоры, чай в подстаканниках. И время, которого в самолете нет.
В купе они разместились быстро. Люда — на верхней полке, мама — на нижней. Разложили пирожки, достали термос с чаем, сканворды, книги.
— Как в старые добрые времена, — сказала мама, откусывая пирожок. — Помнишь, мы с тобой в Москву ехали?
— Помню, мама. Я тогда всю дорогу в окно смотрела.
— А я боялась, что ты упадешь. Всю ночь не спала, смотрела.
Они говорили долго. О детстве Люды, о Москве, о том, как жизнь повернулась, как изменилась. Мама слушала, кивала, иногда вставляла свои замечания.
— А этот твой Евгений — хороший мужик, — сказала она под стук колес. — Ты с ним счастлива?
— Счастлива, мама, — ответила Люда. — Очень.
— Ну, и слава Богу, — вздохнула Наталья Петровна. — А то я уж думала, ты одна навсегда останешься.
Санкт-Петербург встретил их солнцем. Наталья Петровна вышла из вагона, зажмурилась.
— Господи, — сказала она. — А я думала, здесь всегда пасмурно. А оно вон как — солнце, тепло.
— Повезло нам, мама.
— Не повезло, — поправила мама. — Заслужили.
Люда взяла ее под руку, и они пошли к метро. Ладожский вокзал шумел, гудел, жил своей огромной, непонятной жизнью. Люди спешили, бежали, неслись. Мама вцепилась в руку Люды, но шла смело, глядя по сторонам.
— Ничего, — сказала она, видя, что Люда волнуется. — Не в первый раз. Москву пережили, и этот переживем.
Метро оказалось испытанием. Эскалатор уходил вниз, в самую глубину, и Наталья Петровна сначала испугалась, прижалась к дочери. С Ладожского вокзала до Лиговского проспекта — всего несколько остановок. Люда вела маму по переходам, показывала, где стоять, куда идти.
— Ты как экскурсовод, — заметила мама.
— Я и есть экскурсовод, — ответила Люда. — Твой личный.
На Лиговском проспекте они вышли из метро и попытались найти гостиницу. Навигатор показывал, что до нее пять минут пешком. Они пошли. Прошло пять минут, десять, пятнадцать. Гостиницы не было.
— Заблудились, — констатировала Люда.
— Это, дочка, топографический кретинизм, — вздохнула мама. — Я и дома в трёх соснах заблудиться могу.
Пришлось вызывать такси.
Гостиница Yes на улице Социалистической оказалась настоящей находкой. На первом этаже — роскошное фойе, мягкие диваны, книги на полках. А во дворе — огромная Луна, светящаяся в темноте.
— Как в космосе, — сказала мама, разглядывая арт-объект.
— Тут, в Питере много интересных двориков, — ответила Люда.
Но номер им обещали только к трем часам. Люда растерялась: куда деть вещи? Что делать? Мама смотрела на нее с легкой усмешкой.
— Ну что, гид? Есть план Б?
— Есть, — выдохнула Люда. — Мы едем на выставку песчаных скульптур.
— Куда? — не поняла мама.
— Это моя мечта, мама. Давняя. Я очень хочу на нее попасть. И когда узнала, что фестиваль проходит именно в эти дни, специально подгадала поездку.
— Ну, если хочешь — поедем, — легко согласилась мама.
Парк 300-летия Победы встретил их ветром с залива. Люда шла, почти бежала, торопясь увидеть то, о чем мечтала. И когда они вышли на площадку с фигурами, она замерла.
Песчаные скульптуры были огромными, живыми, почти настоящими. Кутузов на коне, замерший в вечном движении. Александр Невский с мечом, защитник земли русской. Блокадный Ленинград — хлеб, женщины, дети, такие хрупкие, такие сильные.
— Господи, — прошептала мама. — Это всё из песка? Из обычного песка?
— Из песка, мама. Но выглядит как камень. Интересно было бы посмотреть, как это мастера делали.
Они ходили между фигурами, разглядывали, фотографировали. Люда читала таблички, пересказывала маме, что узнала из книг. Наталья Петровна слушала, кивала, иногда вытирала слезы.
— Блокада, — сказала она, останавливаясь у скульптуры, посвященной Ленинграду. — Это же страшно. Люди умирали, а город стоял.
— Стоял, — подтвердила Люда. — И выстоял.
После выставки они вышли к заливу. Нева здесь была широкой, спокойной, и где-то там, за горизонтом, угадывался Финский залив. Чайки кричали, ветер трепал волосы, солнце блестело в воде, окрашивая ее в золото.
Они гуляли по парку, смотрели на фонтан, цветники, детские площадки. Мама удивлялась, как здесь чисто, как ухоженно, как много зелени.
— А у нас в селе тоже красиво, — сказала она. — Но по-другому.
— Здесь красиво по-городскому, — ответила Люда. — А у нас — по-деревенскому. Везде по-своему.
В гостиницу они вернулись к трем часам. Номер оказался роскошным — большая кровать, диван, телевизор, своя ванная. Мама прошлась, потрогала покрывала, выглянула в окно.
— Здесь даже лучше, чем в Сочи, когда мы там отдыхали, — сказала она.
— Я рада, что тебе нравится. Хотела, чтобы ты в красоте пожила.
Они привели себя в порядок, переоделись и пошли гулять. Люда знала, что сегодня не надо далеко. Пусть будет просто улица Марата, старые дома, история, которая дышит из каждого камня.
Они шли медленно, разглядывая фасады, читая таблички, заглядывая во дворы. Наталья Петровна останавливалась у каждого здания, которое казалось ей красивым, а красивыми казались все.
— Вот здесь, наверное, купцы жили, — говорила она. — А здесь — дворяне. А здесь — бедные студенты, как в романах Достоевского.
— Мама, ты у меня всё знаешь, — удивилась Люда.
— А я книги читаю, которые ты приносишь. Ты думала, что я только картошку да огурцы знаю?
Люда засмеялась. Мама у неё такая – палец в рот не клади!
Они шли по улице Марата, и сил хватило только до Невского проспекта. Не дойти, но увидеть его из-за угла, почувствовать его дыхание.
— Завтра, мама, — сказала Люда. — Завтра мы пойдем на Невский. И в Царское село. Всё увидим.
— Всё, дочка, — мама взяла ее под руку. — Всё успеем.
В гостинице они рухнули на кровать, не раздеваясь. Люда смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит город, и чувствовала, что этот день был правильным. Неидеальным, но правильным. Потому что они были вместе, и мама улыбалась. Потому что впереди было еще четыре дня сказки.
***
Автобус до Царского Села шел чуть больше часа. Люда сидела у окна, смотрела, как городские кварталы сменяются парками, старыми особняками, золотыми куполами. Наталья Петровна, притихшая, сжимала в руках сумочку и поглядывала в окно с таким видом, будто ждала чуда.
— Мама, ты чего молчишь? — спросила Люда.
— Боюсь сглазить, — серьезно ответила та. — Слишком хорошо. Слишком красиво. Как в кино.
— Это не кино, мама. Это Петербург. Мы здесь.
— Вот и я говорю — не верится.
Автобус остановился у входа в парк, и они пошли к дворцу. Люда держала маму под руку, чувствуя, как та волнуется. Вокруг текла неспешная жизнь туристического места: группы с флагами, экскурсоводы с громкими голосами, щелканье фотоаппаратов. Но когда они вышли из аллеи и перед ними открылся Екатерининский дворец, всё исчезло. И звуки, и люди, и суета.
Дворец был невероятным. Бирюзовые стены, белые колонны, золотая лепнина — он сиял на солнце, как драгоценность, как игрушка, как сон, который вдруг стал явью.
— Господи, — выдохнула Наталья Петровна. — Господи...
— Красиво, мама?
— Я таких слов не знаю, — ответила мама, и в голосе ее было столько восхищения, что Люда почувствовала, как к горлу подступает комок.
Они вошли внутрь. Анфилады комнат, одна роскошнее другой. Паркет, выложенный ценными породами дерева, зеркала в золоченых рамах, плафоны, расписанные так, что казалось — небо над головой. И везде золото, золото, золото.
— Жили же люди, — прошептала мама, когда они вошли в Большой зал. — Золота-то сколько! Лепнина, статуи...
— Не простые хоромы, — отозвалась Люда, вспоминая слова экскурсовода. — Резиденция императрицы. Заморским послам надо было показать, что в России богатства немерено.
— Показали, — вздохнула мама. — Ох, показали.
Экскурсовод говорила много и интересно. О том, как Елизавета Петровна начинала строительство, как Екатерина Великая его продолжала, как архитекторы сменяли друг друга, как горел дворец во время войны и как его восстанавливали десятилетиями.
— Это зал для торжественных приемов, — показывала она на Большой зал. — Здесь давали балы, принимали послов, отмечали победы. Представьте: свечи в тысячах люстр, музыка, шелк и бриллианты. Российская империя показывала свою силу.
— Тысячи свечей, — прошептала мама. — Я и сто не видела сразу.
— А тут, — экскурсовод перевела их в следующую комнату, — знаменитая Золотая анфилада. Каждая комната богаче предыдущей. Архитектор Растрелли задумал их как единое целое: чем дальше, тем роскошнее.
Они шли по комнатам, и каждая была красивее предыдущей. Люда пыталась запомнить названия, даты, имена — но всё вылетало из головы. Оставались только эмоции. Восторг, удивление, ощущение, что ты прикоснулся к чему-то невероятному.
— А это, — экскурсовод остановилась у небольшой комнаты, где даже воздух казался другим, — Янтарная комната.
Наталья Петровна замерла от восторга. Комната была невероятной — стены, выложенные янтарем, мозаика, зеркала, золото. Янтарь переливался в лучах света, играл, жил.
— Янтарь называют солнечным камнем, — рассказывала экскурсовод. — Он дарит тепло, свет, успокаивает. Комнату подарили Петру Первому, потом Елизавета перенесла ее сюда, Екатерина украшала. Во время войны фашисты вывезли ее, и долгие годы она считалась утерянной. Восстановили к 300-летию Петербурга.
— Это сколько ж труда, — прошептала мама. — Сколько мастерства. Каждый кусочек руками...
— Восемь лет работали реставраторы, — подтвердила экскурсовод. — По фотографиям, по описаниям, по воспоминаниям. Янтарная комната — это не просто музей, это символ возрождения.
Люда вспомнила, как читала об этом в книгах.
— Знаешь, — сказала она маме, — я читала, что после войны здесь было пепелище. Немцы всё разрушили, взорвали, сожгли. А люди восстановили. По кусочкам. По кирпичикам.
— Как жизнь, — тихо сказала мама. — Разрушить легко, а построить... Построить трудно.
Они вышли из дворца, щурясь на солнце. Наталья Петровна глубоко вздохнула.
— Ох, — сказала она. — Голова кругом.
— Пойдем в парк, — предложила Люда. — Там спокойнее.
Парк раскинулся за дворцом, спускался к прудам, уходил в аллеи. Они шли медленно, останавливаясь у каждого павильона, у каждой скульптуры. Здесь было не менее красиво, чем во дворце, но по-другому — живо, естественно, просто.
Им встречались молодожены — несколько пар в свадебных нарядах бродили по аллеям, фотографировались на фоне дворца, у фонтанов, на мостиках.
— Свадьбы, — удивилась мама. — В будний день?
— В такой красоте, — ответила Люда. — Я бы тоже хотела.
— Захочешь, — сказала мама, и в голосе ее была уверенность. — Устроим.
Они вышли к Камероновой галерее, поднялись на второй этаж. Отсюда открывался вид на весь парк, на дворец, на город, который виднелся вдалеке.
— Ты знаешь, — сказала Люда, — Пушкин здесь бывал. Учился в Лицее, гулял по этим аллеям. Вон там, за деревьями, лицейские корпуса.
— Пушкин, — мама покачала головой. — Наш Пушкин. Я его с детства помню. "У лукоморья дуб зеленый..." — она продекламировала строчку и засмеялась. — А он здесь ходил. Те же дорожки топтал.
Они спустились к пруду, сели на скамейку. Солнце клонилось к закату, вода была золотой, лебеди скользили по ней белыми тенями. Наталья Петровна смотрела на этот покой и молчала. Люда знала: мама впитывает, запоминает, берет с собой навсегда.
Они еще долго сидели, смотрели, как солнце садится, как темнеет вода, как зажигаются фонари. Выходить из парка не хотелось.
— Мам, — сказала Люда, — мы вернемся. Еще не раз. Ты хочешь?
— Хочу, — ответила Наталья Петровна. — Я теперь много чего хочу. Раньше боялась, а теперь — хочу.
***
— Мам, ты только посмотри, — Люда тянула Наталью Петровну за руку к набережной. — Вон он, крейсер «Аврора»!
Наталья Петровна прищурилась, вглядываясь в серый силуэт корабля, застывшего на воде. Крейсер был огромным, мощным, и даже сейчас, стоя на вечной стоянке, он казался живым, готовым сорваться с места, дать залп, уйти в море.
— Это же тот самый, — сказала мама, и голос у нее стал торжественным. — Который стрелял?
— Тот самый, мама. Сигнал к штурму Зимнего. Хотя историки спорят, был ли выстрел, но символ — он символ и есть.
Люда смотрела на крейсер и вдруг запела тихонько:
— Что тебе снится, крейсер «Аврора» в час когда солнце встает над Невой?!
Наталья Петровна посмотрела на дочь, потом на крейсер, и тоже подхватила. Они стояли на набережной, смотрели на легендарный корабль и пели песню, которую знали с детства. Прохожие улыбались, кто-то оглядывался, но им было все равно.
От «Авроры» экскурсионный автобус отвез их к Аничкову мосту. Люда вела маму по набережной Фонтанки, показывая на особняки, дворцы, мосты. Наталья Петровна крутила головой, пытаясь запомнить каждое здание, каждую деталь.
— Вот это да, — выдохнула она, когда они вышли к мосту. — А кони-то, кони!
Четыре коня, застывшие в движении, укротители, натягивающие поводья, бронза, отлитая так искусно, что казалось, сейчас кони сорвутся, понесут, взлетят над водой.
— Клодт, — сказала Люда, вспоминая книгу, которую читала перед поездкой. — Скульптор Петр Клодт. Он этих коней всю жизнь делал. Говорят, у него самого кони были, он их любил, знал каждую мышцу, каждое движение.
— Видно, — кивнула мама. — Видно, что любил.
Катер ждал их у причала. Белый, с синей полосой, он покачивался на воде, приглашая войти. Люда помогла маме спуститься, устроилась у самого борта, выхватила телефон.
— Здесь лучше видно, — объяснила она. — И фотографии красивее.
Катер отчалил, и Петербург поплыл навстречу. Сначала Фонтанка, узкая, извилистая, с набережными, сжатыми старинными домами. Потом шире, просторнее, и вот уже Нева открылась во всей своей мощи.
— Смотри, мама! Исаакиевский собор!
Золотой купол сиял на солнце, отражаясь в воде, и казалось, что их два — один на небе, другой в реке. Мама смотрела, раскрыв рот.
— Какой огромный, — прошептала она. — Я думала, он меньше.
— Это один из самых больших соборов в мире, — ответила Люда. — Четвертое место после Святого Петра в Риме, Святого Павла в Лондоне и Флорентийского.
— Надо же, — мама покачала головой. — А мы тут плывем и смотрим.
Мимо проплыло Адмиралтейство, его шпиль уходил в небо, золотая игла, на которой, как говорили, держится весь город. Потом Летний сад, Петропавловская крепость, Мариинский театр. Люда снимала, не переставая, ловила каждый миг, каждое отражение, каждую тень.
Зимний дворец тянулся вдоль набережной, бело-зеленый, величественный, с колоннами, статуями, лепниной. Он был таким огромным, что не помещался в кадр, и Люда крутилась, пытаясь захватить всё.
Ветер с Невы был прохладным, мама поежилась, и Люда накинула ей на плечи свою куртку.
— Ничего, — сказала Наталья Петровна. — Можно и потерпеть. Не каждый день такое видишь.
Им махали с набережной. Дети, собачники, велосипедисты, просто гуляющие. Кто-то крикнул: «Доброго пути!», кто-то помахал рукой, и Люда с мамой махали в ответ, улыбались, чувствовали себя частью этого города.
— А вот и разводной мост, — сказал капитан, когда катер подошел к одному из пролетов. — Днем он стоит, ночью — поднимается. Каждый год в апреле, в день вскрытия Невы, начинается навигация. И до ноября корабли ходят, мосты разводят.
Гид говорил по радио, но голос был монотонным, каким-то неживым. Искусственный интеллект, как поняла Люда, и она вспомнила другие экскурсии в Питере, когда гид рассказывал о городе с такой любовью, что хотелось слушать и слушать.
— Ну, ничего, — сказала она маме. — Мы сами себе гиды. Я тебе расскажу.
И она рассказывала. О том, как строили Петербург, как поднимали дворцы на болоте, как забивали сваи, как везли гранит из Финляндии, как итальянские архитекторы создавали этот невероятный город на пустом месте.
— А знаешь, — сказала она, когда катер проходил мимо Медного всадника, — Пушкин об этом памятнике написал: «Кумир на бронзовом коне». Екатерина заказала его, чтобы показать, что Петр Первый — основатель города, создатель империи. И французский скульптор Фальконе работал над ним двенадцать лет. Говорят, он так хотел передать движение, что просил всадника скакать на лошади, пока та не падала. Чтобы понять, как летит конь, как напрягаются мышцы.
— Жестоко, — сказала мама.
— Но красиво, — ответила Люда.
Когда катер причалил, они вышли на набережную, и Люда почувствовала, что ноги не держат. Не от усталости — от впечатлений. Слишком много красоты, слишком много истории, слишком много эмоций.
Вокруг говорили, смеялись, делились впечатлениями. Кто-то молчал, переваривая, кто-то громко выражал восторг. Равнодушных не было.
Они пошли к гостинице, держась за руки, и Люда чувствовала, что этот день, эта вода, эти крики чаек, солнечные зайчики на волнах останутся с ними навсегда. Как и Питер. Как и их общая мечта, которая сбылась. Потому что они вместе. Потому что они — путешественницы.
***
На пятый день интенсивных экскурсий Люда почувствовала, что роскоши можно переесть. Как блинов на Масленицу — сладко, вкусно, а потом тяжело.
— Мама, — прошептала она, когда они шли по анфиладам Юсуповского дворца, — а может, сбежим?
— Куда? — так же шепотом спросила Наталья Петровна.
— В гостиницу. Спать.
Мама посмотрела на золоченые стены, на лепнину, на хрустальные люстры, вздохнула.
— Давай, — сказала она. — А то я сейчас сама лягу в какой-нибудь закуток и усну.
Экскурсия длилась уже пять часов. Началась она в десять утра с автобусной прогулки «Магия старинных кварталов». Они проехали по самым красивым местам: Ростральные колонны, Васильевский остров, Мариинский театр. Успели заскочить в Исаакиевский собор — и там Люда поняла, что слова бессильны. Мощь, величие, свет, который лился из-под купола, тысячи пудов золота, малахита, лазурита. Это нужно было видеть. Но видеть — не значит понимать. А понимать — не значит выдерживать.
— Знаешь, — сказала Люда, когда они вышли из собора, — я теперь понимаю, что такое «богатство немерено». Раньше в книжках читала, а теперь — своими глазами.
— Глаза бы мои не видели, — вздохнула мама.
— Это ты от усталости, — заметила Люда. — А так — красиво. Очень.
В Юсуповском дворце они продержались недолго. Еще одна анфилада, еще одна гостиная, будуар. Экскурсовод рассказывал о князьях, о балах, о том, как здесь убили Распутина. Но мысли путались, ноги гудели, и только одна фраза крутилась в голове: «Сбежать, сбежать, сбежать».
— Уходим? — спросила Люда.
— Уходим, — твердо сказала мама.
Они вызвали такси и через полчаса были в гостинице.
— Мы люди простые, деревенские, — объясняла Наталья Петровна таксисту, который удивленно смотрел на них, сбежавших с экскурсии. — Переизбыток красоты для нас — утомительно.
— Понимаю, — кивнул водитель. — Я сам из-под Пскова. Переехал в Питер, тоже сначала кружилась голова. А потом привыкаешь.
В номере они переоделись, вытянули ноги, выпили чаю.
— Ты знаешь, — сказала Люда, — Питер — это город, который нельзя пробежать галопом. По нему нужно неспешно гулять, заходить в уютные магазинчики, сидеть в уличных кафе. А мы мчимся, волосы назад. На ногах мозоли. Вечером ползем в номер и падаем замертво.
— И встаем в пять утра, — добавила мама. — Разница во времени против нас. В Питере еще восемь, а у нас уже десять, и мы спим.
— Но мы счастливы, — сказала Люда.
— Счастливы, — согласилась мама.
Они лежали на кроватях, смотрели в потолок и улыбались. Усталые, со сбитыми ногами, переполненные впечатлениями, которые не укладывались в голове.
— Мам, — сказала Люда, — это было одно из лучших моих путешествий. Увидеть знаменитые места, прикоснуться к истории родной страны — это здорово.
— А я, — ответила мама. — Буду дома, смотреть кино и думать: «А я там была. Своими ногами ходила».
Они помолчали.
— Ты сегодня ночью на катер? — спросила мама.
— Да. Развод мостов хочу посмотреть. Ты со мной?
— Нет, — твердо сказала Наталья Петровна. — Я спать буду. А ты сходи, посмотри. Мне потом расскажешь.
— Договорились, — улыбнулась Люда.
Она знала: впереди еще одна ночь, еще одна прогулка, еще одно чудо. А потом — домой. С воспоминаниями, фотографиями, с чувством, что они сделали это. Вдвоем. Мама и дочь. Деревенские женщины, которые увидели город, о котором читали в книгах. И он не разочаровал - он был прекрасен.
***
— А вы точно в Петербурге были? — спросила Катя, когда они с Евгением пришли к Люде в гости слушать рассказы о поездке. — В Эрмитаж не сходили, на Петергоф не посмотрели, шаверму не попробовали. Да еще и солнце на всех фотографиях. Не похоже!
Люда засмеялась, разливая чай по кружкам.
— А мы привезли солнышко с собой, — ответила Люда. — Везде на фотографиях город сверкает. Даже таксист удивился, сказал, что погода у них обычно ужасная: летом влажно как в бане, зимой до костей пробирает. А нам повезло.
— Ну да, ну да, — Евгений улыбнулся, поглядывая на Люду. — Рассказывайте уже. А то я так ничего и не понял. Вроде и были, а вроде и нет.
Люда откинулась на спинку стула, вспоминая.
— Понимаешь, за пять дней невозможно объять необъятное. Говорят, тот же Петергоф нужно посетить минимум семь раз, чтобы всё рассмотреть. Про Эрмитаж я вообще молчу — его не видели полностью даже работники Эрмитажа.
— А ты, мама, что скажешь? — спросила Катя.
Наталья Петровна отложила вязание, посмотрела куда-то вдаль, поверх их голов.
— А я скажу, — начала она, — что нам хватило и пять дней, чтобы полюбить этот город. Почувствовать его красоту. Прикоснуться к его истории. Да, галопом по Европам. Да, больше из окна автобуса смотрели. Но мы видели главное.
— Мама даже стихи начала читать, — добавила Люда. — Нам экскурсоводы попались замечательные. Они вели экскурсию «Магия старинных кварталов». Не просто факты рассказывали, а стихи читали, истории таинственные. Так душевно, уютно было с ними.
— А в музее Фаберже, — подхватила Наталья Петровна, — девочка совсем молодая, лет двадцать, так рассказывала, так глаза горели! Видно, что живет своей работой. Умница, стильная такая.
— Экскурсоводы там все мастера своего дела, — сказала Люда. — Знают всё про любимый город. Я запомнила.
— А я запомнила, как мы из Юсуповского дворца сбежали, — вдруг сказала мама, и все засмеялись.
— Правда? — Катя чуть не поперхнулась чаем.
— Правда, — подтвердила Люда. — Пять часов экскурсии, золото, лепнина, хрусталь. Я шепчу маме: «Может, сбежим?» А она: «Давай». Вызвали такси и уехали. Водитель еще удивился: мол, туристы обычно не сбегают.
— Так мы люди простые, деревенские, — серьезно сказала Наталья Петровна. — Переизбыток красоты для нас утомительно. Переесть можно, даже самой хорошей еды.
— Но главное, — Люда посмотрела на Евгения, — мы не жалеем. Мы столько всего увидели. И даже на ночную экскурсию я сходила. Одна, без мамы.
— А что там, ночью? — спросил Евгений.
— Волшебство, — ответила Люда. — Мы отчалили в одиннадцать, ходили по рекам и каналам. Город ночью с воды — это совсем другое. Освещенные здания, мосты, тишина. А в час ночи началось то, ради чего все собрались.
— Развод мостов, — догадалась Катя.
— Да. Я сначала не понимала, почему все так ждут. А потом как поняла! Это не просто мосты поднимаются. Это целое представление. Сотни корабликов кружатся по воде, тысячи людей на них стоят с телефонами, танцуют, кричат. А когда первый мост развели, вся эта флотилия ринулась ко второму. Настоящее приключение! Это был драйв. Понимаешь? Я чувствовала себя частью чего-то большого, живого, настоящего.
— А я в это время спала, — вставила Наталья Петровна. — У меня режим, знаете ли. В пять утра вставала, в восемь вечера уже спать хотела.
— Зато я ночью еще и по Невскому прошлась, — продолжила Люда. — Зашла в сувенирные магазины, купила подарки всем. И книги купила у уличного продавца. «Жизнь и смерть Григория Распутина» и «Идиота» Достоевского. Самые питерские книги.
— А шаверму? — спросила Катя. — Попробовала?
— Не ела, врать не буду, — засмеялась Люда. — Зато увидела обратную сторону ночного Питера. Помните в «Бриллиантовой руке» женщина приставала: «Цигель, цигель, ай лю-лю»? Таких девушек я и видела. На Невском их хватает. Иностранцам предлагают, те не отказываются.
— Ну и ну, — покачала головой Наталья Петровна.
— А еще мусор, — добавила Люда. — Контейнеров мало, они переполнены. И это уже не сезон. Неприятно удивило. Но я не хочу о плохом, — спохватилась она. — Питер — он прекрасный. И я обязательно туда еще поеду.
Это 12 глава романа "Чемоданное настроение"
Как прочитать и купить мои книги смотрите здесь