— Мама, это Игорь, он занимается криптой и инвестициями, — Алина с сияющей улыбкой поставила на стол бутылку вина за три тысячи рублей, которую явно купил он.
Игорь, облаченный в безупречно сидящий пиджак, протянул руку для рукопожатия, сверкнув знакомыми часами с массивным циферблатом. Его пальцы, цепкие и сухие, на секунду задержались в ладони хозяйки дома. Марина медленно опустила взгляд на его запонки, аккуратно отодвинув тарелку с нарезанным сервелатом к самому краю стола.
— Очень приятно видеть такого успешного человека, — произнесла Марина, не разжимая губ. Она потянулась к штопору.
— Марина Юрьевна, позвольте, — Игорь ловко отобрал инструмент, демонстрируя виртуозное владение девайсом, как два года назад он демонстрировал экспертность в выборе устриц в ресторане на набережной. — Я обожаю ваш интерьер. Старая школа. Аристократично, — он обвел взглядом гостиную, привычно занимая пространство своим низким, бархатистым голосом.
Алина уселась рядом с ним, положив голову ему на плечо. Марина смотрела на то, как длинные пальцы Игоря по-хозяйски поправили прядь волос дочери. Тишина в комнате стала настолько осязаемой, что каждый хруст вилки казался выстрелом в пустом зале.
— Вы же, кажется, предпочитали красное? — спросила Марина, глядя исключительно на этикетку, не поднимая головы.
Игорь замер на долю секунды, его улыбка стала еще ослепительнее, почти до рези в глазах.
— Вкусы меняются, Марина Юрьевна. Как и обстоятельства. Теперь я предпочитаю вот такие, редкие винтажи, — он придвинул Алину ближе к себе, почти впечатав её в диван.
Весь вечер Марина ела молча. Она наблюдала, как Игорь мастерски продает Алине рассказы о своих новых бизнес-проектах, как она ловит каждое слово этого великого комбинатора, в чьем блокноте когда-то значилась и фамилия самой Марины. Когда гости ушли, громко хлопнув дверью, она осталась стоять посреди комнаты, глядя на забытую им на столе серебряную зажигалку.
Марина достала телефон, дождалась гудков.
— Алло, мам? Ты чего? Случилось что? Мы уже в такси, — голос Алины звучал восторженно и немного пьяно.
— Алина, радость моя, — медленно проговорила Марина, глядя на отражение своего лица в темном окне. — Можешь передать Игорю, что он забыл у меня зажигалку. И напомни ему, пожалуйста, что два года назад его «инвестиционный портфель» оказался слишком коротким, чтобы оплатить мой ужин, не говоря уже о съемной квартире. Уверена, тебе будет очень интересно узнать, почему именно он тогда так внезапно удалил мой номер.
Великолепный, прямо-таки ошеломительный конец дня для Алины, надо полагать. Игорь, этот титан финансового фронта и виртуоз обольщения, в такси, должно быть, переживал лишь о досадной утрате столь статусного аксессуара. А вовсе не о том, что его гениально выстроенная пирамида из лжи дала первую, сокрушительную трещину. Он, конечно, немедленно запустил программу экстренного спасения — благо опыта в спасении собственной шкуры у него было больше, чем реальных активов на биржах.
— Дорогая, это какое-то дикое недоразумение, — наверняка завел он свой бархатный, запрограммированный на искренность голос, пока машина мчала их по ночному городу. — Твоя мама, видимо, меня с кем-то перепутала. Ревность — страшная сила, особенно в таком… элегантном возрасте. Она просто не смогла смириться с твоим взрослым выбором.
О, да, это была блестящая стратегия. Перевести стрелки на «неадекватную» мать, оскорбленную женскую гордость, клишированный сюжет из дешевого сериала. Он, мастер переговоров, несомненно, обнял Алину покрепче, давая почувствовать защиту своих, увы, несколько фантомных бицепсов.
А что же наша многострадальная героиня, юная леди, обманутая самым банальным образом? Её мир рухнул с грохотом, достойным обвала его же, Игоря, мифического криптопортфеля. Сначала — гнев. Яростный, оглушающий. Потом — стыд. Жгучий, всепоглощающий. Как же она, такая проницательная, не разглядела? Ах, да, он же так искренне смотрел в глаза, рассказывая о светлом будущем на пару с блокчейном. Какая девушка устоит перед таким сочетанием: взгляд в три минуты и разговоры о миллионах? Только мама, которая уже видела этот спектакль с финалом в виде неоплаченного счета.
На следующий день в квартире Марины царила атмосфера ледяного, безупречного спокойствия. Она пила кофе, глядя на ту самую зажигалку, лежавшую на столе как вещественное доказательство невероятной изобретательности одного субъекта. Звонок раздался ровно в полдень. Алина, с голосом, сорванным до хрипоты, потребовала немедленной встречи. «Чтобы всё объяснить».
Объяснения, само собой, были шедевром нарративного искусства со стороны Игоря, который, разумеется, явился — ведь только трус прячется. Он предстал перед Мариной не как пойманный с поличным аферист, а как глубоко оскорбленный джентльмен, пострадавший от женских инсинуаций.
— Марина Юрьевна, я шокирован, — начал он, принимая позу невинной жертвы. — Да, мы встречались. Пару раз. Вы тогда сами сказали, что я для вас слишком молод и амбициозен. Я принял ваш отказ с достоинством. И теперь, когда я счастлив с вашей дочерью, вы пытаетесь разрушить наше счастье такими… низкими методами? Это называется женская месть?
Марина позволила ему закончить. Она даже вежливо кивала, оценивая масштаб наглости, которая, безусловно, заслуживала отдельной премии. Потом она медленно поднялась, подошла к комоду и достала оттуда старую, затертую на сгибах бумажку. Расписку. На смехотворную сумму, которую он у неё «одолжил» тогда, в самом начале их короткого «романа», на «крайне важные переговоры, от которых зависит всё». С его размашистой, самоуверенной подписью.
— Женская месть, Игорь? — переспросила она сладким голоском. — Нет. Это называется — бухгалтерия. И долговая расписка. Правда, слишком прозаично для такого высоколётного человека, как вы? Я, конечно, понимаю, что для вас суммы с четырьмя нулями — это мелочь, карманные расходы. Так что, может, вернёте сейчас? Наличными. Чтобы не затягивать это вульгарное выяснение отношений. И чтобы у моей дочери наконец сложилась полная картина о ваших… финансовых потоках.
Тишина в комнате стала густой и липкой, как испорченный мёд. Великолепный Игорь замер, глядя на этот нелепый клочок бумаги, который вдруг оказался страшнее любого обвинения. Его бархатный голос куда-то испарился. А Алина смотрела то на его внезапно побелевшее лицо, то на расписку, и в её глазах, наконец, медленно, мучительно рождалось самое горькое и беспощадное понимание. Оно было куда красноречивее любых, даже самых изощрённых, материнских слов.