На рынок я обычно попадаю либо по большой глупости, либо по большой просьбе. Место это у нас живое, шумное, пахнет одновременно укропом, сырой рыбой, мокрым картоном, жареными пирожками и человеческой усталостью. Если ад где-то и существует в мирной бытовой версии, то он, думаю, выглядит как крытый рынок в субботу в одиннадцать утра: кто-то орёт про скидку на мандарины, кто-то спорит из-за мелочи, кто-то несёт курицу так, будто это дипломатический груз, а где-то между всем этим обязательно стоит кошка или собака, которые в местной иерархии уже давно важнее охраны.
В тот день мне позвонила Зина из молочного ряда. Голос у неё был такой, будто горит не рынок, а совесть.
— Пётр Сергеевич, вы не могли бы заехать? Тут собака… хромает сильно. Рыночная. Жалко.
Рыночная — это у нас отдельная порода. Не по документам, конечно. По жизненному укладу. Это животное, которое знают все, подкармливают через одного, жалеют через двоих, а отвечать за него не хочет никто. У него обычно три имени, четыре миски в разных углах и ноль официальных хозяев. Оно как народный памятник: всем дорого, но ремонтировать никто не собирается.
Я приехал ближе к обеду. На парковке уже стояли машины в три слоя, люди шли с пакетами так уверенно, будто не за картошкой приехали, а за судьбой. У входа бабка продавала носки, мужик — мёд, а рядом два голубя дрались за кусок теста, как наследники за дачу. Всё шло своим чередом.
Собаку я увидел не сразу. Сначала услышал.
— Вон она, под ящиками!
— Да нет, ушла к мясному!
— Муха! Муха, иди сюда!
— Какая Муха, её Жулькой зовут!
— У нас она Белка вообще-то!
Вот это мне всегда особенно нравится. Животное одно, а имён у него, как у человека с тремя кредитами и двумя семьями. И по каждому имени — отдельная версия любви.
Псина оказалась небольшая, белая с рыжими пятнами, из тех дворняг, у которых морда одновременно хитрая, трогательная и немного начальственная. Одно ухо стояло, другое жило своей жизнью. Хвост был пыльный, но бодрый. А вот переднюю лапу она поджимала так, что даже без моих дипломов было ясно: не придуривается и не выпрашивает колбасу, а правда больно.
Она лежала в тени у ящиков с яблоками и смотрела на всех с тем спокойным недоумением, которое бывает у животных и очень маленьких детей: вы вроде вокруг суетитесь, а толку пока немного.
Я присел рядом, позвал тихо. Она не отскочила. Только вздохнула и положила голову мне на колено так буднично, будто мы с ней уже лет пять в одном подъезде живём. Такие собаки обычно не кусают первыми. Они сначала дают человеку шанс не быть дураком.
Лапа была отёкшая, горячая. Между пальцами — грязь, шерсть свалялась, а ближе к подушечке прощупывалось что-то нехорошее: или заноза глубоко ушла, или порез старый воспалился так, что дальше уже без нормальной обработки не обойтись. Это был не тот случай, где можно намазать чем-то из серии “у меня дома осталось” и отпустить философствовать под палатку с лавашом.
Вокруг меня быстро вырос привычный рыночный полукруг. Это тоже их талант: стоит кому-то присесть возле собаки, как через тридцать секунд вокруг уже совет старейшин, народный хор и судебное заседание.
— Доктор, ну как она?
— Это не перелом?
— Её машина не сбивала, если что.
— Я ей вчера котлету давала, она нормально бежала.
— А позавчера хромала уже!
— Да нет, позавчера она просто на Кольку обиделась.
Я поднял голову и спросил главный вопрос, после которого всегда становится весело:
— Чья собака?
И тут рынок, который секунду назад был единым живым организмом, распался на отдельные овощные клетки.
— Да она ничья.
— Она общая.
— Она тут живёт.
— Мы её все кормим.
— Она сама по себе.
— Она рынок охраняет.
— Она умная, домой не пойдёт.
— Администрация её знает.
— Но вообще ничья.
Вот в такие минуты я всегда думаю, что у нас удивительная страна. У нас даже у ящика с гнилыми помидорами есть хозяин. Даже у треснувшего пластикового стула есть хозяин, который вдруг откуда-то появляется, если ты на него случайно сел. А у живой собаки, которая пять лет ходит между рядами и здоровается с каждым третьим, хозяина нет. Она ничья. Народная. Как воздух. Как дождь. Как чужая проблема.
— Смотрите, — сказал я, — ей больно, и это не из тех вещей, что проходят от доброго слова. Её надо везти в клинику, чистить лапу, смотреть, что там внутри, обезболивать. Может, там глубоко сидит что-то, может, уже пошло воспаление. На рынке я это нормально не сделаю.
— А здесь никак? — сразу спросила женщина в фартуке с клубникой. — Ну, уколчик какой-нибудь?
Вот это “уколчик какой-нибудь” я слышу так часто, что скоро начну отвечать на него автоматически, как банкомат. Людям кажется, что медицина — это когда правильный человек в правильное место вводит волшебную жидкость, и жизнь снова становится удобной.
— Уколчик тут — это как занавеской тушить пожар, — сказал я. — На пару часов станет тише, а потом всё вернётся ещё злее.
Толпа загудела.
— Ну так сколько надо?
— А дорого?
— А что, прям везти?
— Может, скинемся?
— Пусть администрация платит, она же тут живёт.
— А почему администрация? Её мясники больше кормят.
— Нет, её Зина кормит.
— Я тоже кормлю.
— Все кормят!
— Отлично, — сказал я. — Тогда кто едет со мной и оформляет её на себя?
И вот тут случилось то, ради чего, видимо, меня и пригласили. Начался театр под названием “мы добрые, но не настолько”.
Сразу нашлись очень занятые. Очень пожилые. Очень без денег именно сегодня. Очень за животных, но принципиально против того, чтобы “вешать на себя”. Один мужчина в кожаной кепке сказал:
— Я бы без проблем, доктор, но у меня жена. Она если узнает, что я собаку оформил, я сам потом жить буду на этом рынке.
Женщина из зелени всплеснула руками:
— Мне бы хотелось помочь, но я на съёме. Хозяйка квартиры против всего, что дышит.
Парень с орехами мрачно заметил:
— Я вообще кошатник.
Это было сказано с таким достоинством, будто он сообщил о религиозной принадлежности.
Кто-то предложил собрать деньги “прямо сейчас по рядам”. Идея всем понравилась ровно до того момента, пока не надо было доставать кошелёк. Слова у людей, как выясняется, открываются легче, чем кошельки. Кто-то сунул бы сто рублей, кто-то двести, кто-то обязательно спросил бы, а нельзя ли потом перевести, кто-то пообещал “завтра точно”. Но собаке, как назло, нужна была помощь сегодня, а не после общего собрания и хорошей погоды.
Пока они переговаривались, спорили и перекладывали ответственность по кругу, собака лежала у моих ног и иногда поднимала на меня глаза. Я гладил её по шее и думал, что коллективная доброта — штука очень тёплая, пока не доходит до чека. До чека все люди прекрасны. До чека все говорят “жалко”, “да что ж такое”, “она же как родная”. А вот когда жалость надо перевести из интонации в действие, родство почему-то резко кончается.
Прошло минут сорок. Потом час. Потом ещё. Я успел выпить чай из бумажного стаканчика, который мне сунула Зина, послушать три версии того, кто впервые прикормил эту собаку, две истории о том, как она однажды облаяла пьяного, и одну почти легенду о том, что она ночевала у охранника во время снегопада. Чем дольше я слушал, тем яснее становилось: у этой дворняги тут целый народ поклонников и ни одного взрослого человека рядом.
Самое смешное — все действительно её любили. По-своему. Не врали. Мясник оставлял ей обрезь. Продавщица сыра выносила воду летом. Зина зимой стелила картон у батареи в подсобке. Грузчик чесал ей бок сапогом, когда шёл мимо. Даже суровая тётка из рыбы, похожая на женщину, которая могла бы продать тебе селёдку и приговор одновременно, ворчала, но кидала ей скумбрию без костей.
Любили. Но как любят уличный фонарь возле дома: приятно, когда он есть, но платить за замену проводки пусть идёт кто-нибудь другой.
Я встал, отряхнул колени и сказал уже без особой надежды:
— Ладно. Или мы сейчас решаем, кто берёт ответственность, или я уезжаю. Потому что спорить вокруг больной собаки — это не помощь, а сельский театр.
Толпа притихла. Люди вообще не любят, когда из вежливого разговора вдруг выпадает правда. Она на рынке особенно не к месту: тут всё должно быть громко, но необязательно честно.
И тут из дальнего ряда, где продавали всякую мелочь вроде батареек, шнурков, ножниц и кружек с котятами, вышел мужчина, на которого я раньше даже внимания не обратил. Невысокий, сутулый, лет пятидесяти, в потёртой куртке, с лицом человека, которого жизнь никогда особенно не баловала, но и не сумела до конца согнуть. Таких обычно замечают последними, а держится на них полгорода.
Он подошёл, посмотрел на собаку и спросил у меня:
— Если оформить на себя, её потом обратно сюда можно?
— Если вы готовы за ней следить, лечить и не делать вид, что она растворилась в пространстве, — можно.
Он кивнул.
— Записывайте на меня.
Толпа оживилась мгновенно.
— Серёжа, ты чего?
— А жена твоя?
— Да ты подумай.
— А если дорого?
— Ну мы потом скинемся!
Последняя фраза прозвучала особенно бодро. “Потом скинемся” — это вообще национальный способ ничего не делать красиво.
Серёжа даже не обернулся. Только сказал через плечо:
— Скидывайтесь. Только не языком.
Потом присел возле собаки, почесал её между ушами и добавил уже тише, мне:
— Она каждое утро меня встречает. Я прихожу в полседьмого, она уже у дверей сидит. Если я не приду — ищет. Будто я кому-то нужен, понимаете. Неловко как-то, что она меня за своего считает, а я её — нет.
Вот это было сказано без пафоса. И оттого прозвучало сильнее всех рыночных речей про любовь и доброту.
Мы поехали в клинику. Собака в машине сначала дрожала, потом заснула, положив морду мне на локоть, как будто в её жизни это был уже далеко не первый переезд. В лапе оказался глубоко сидящий осколок тонкого металла — то ли кусок проволоки, то ли обломок от старого ящика. Вокруг всё уже нехорошо разошлось, и если бы ещё денёк-другой походила по рынку в статусе общей любимицы, дело было бы совсем скверное.
Сделали всё, что надо. Почистили, обработали, оставили на день под наблюдением. Серёжа сидел в коридоре и смотрел в стену с таким видом, будто сам не очень понимает, как из продавца батареек за одно утро превратился в собачьего хозяина. Я вынес ему бумаги, объяснил, что дальше, когда приходить, чем кормить, как следить.
Он слушал внимательно, даже не морщился на сумму. Только один раз спросил:
— А если на рынке ей не понравится в воротнике, она меня возненавидит?
— Наоборот, — сказал я. — Возненавидят вас в основном люди. Собаке всё равно, кто выглядит смешно, лишь бы не больно.
Он впервые за день усмехнулся.
Через неделю я заехал туда снова — уже по другому поводу, у козы, как назло, было своё мнение о жизни, и его срочно надо было опровергать. Рынок жил как всегда. Кричали про редиску, ругались из-за места, чайник свистел в подсобке. А у батарейного ряда на старом коврике лежала та самая дворняга. Уже с чистой лапой, в расстёгнутом воротнике, толстая от внимания и довольная, как человек, которому наконец выдали паспорт.
Рядом стояла миска с водой. Нормальная. Не обрезанная бутылка, не случайная банка из-под шпрот, а миска. На стойке висел поводок. А на коробке из-под чайников лежала пачка салфеток, мазь и сложенный вдвое листок с назначениями — замусоленный, но сохранённый.
Я посмотрел на Серёжу. Он развёл руками:
— Теперь все говорят “наша собака”. Но таблетки почему-то спрашивают у меня.
— Это потому что теперь она не ничья, — сказал я.
Он фыркнул.
— Да нет. Это потому что теперь есть дурак, который отвечает.
И ведь не поспоришь.
Я потом ещё долго об этом думал. О том, как люди умеют любить без вложений. Как охотно мы присваиваем себе право на тёплые чувства и как неохотно — на обязанности. Подкормить — да. Пожалеть — да. Сфотографировать и рассказать, какая она умница, — пожалуйста. А вот отвезти, оплатить, выслушать, вставать утром раньше, помнить про лекарства, ругаться с женой из-за собачьего воротника — это уже совсем другая степень любви. Без красивых слов. Без зрителей. Без удобства.
И если честно, животные эту разницу чувствуют лучше нас.
Для собаки “свой” — это не тот, кто бросил сосиску от щедрости. Свой — тот, кто остался, когда стало неудобно.
С тех пор, когда мне говорят про “нашу рыночную”, “нашего дворового”, “нашего подъездного”, я всегда мысленно уточняю: вашего — в каком месте? В месте умиления или в месте ответственности? Потому что это, как выясняется, совсем разные формы любви.
Первая дешёвая. Её много. Она шумная, общительная, очень любит собираться толпой и говорить правильные слова.
А вторая обычно тихая. Стоит у прилавка с батарейками, мало говорит, много платит — деньгами, временем, нервами, свободой. И именно на ней почему-то всё и держится.